Главная Контакты

Новости
из типографии

Новости

19.11.2019
Началась запись на программы для одаренных детей
Началась запись на программы для одаренных школьников «Альфа», «Одиссея» и
17.11.2019
«Машина времени» - эта эпоха. 23 ноября станем свидетелями
Несколько дней и шоу грядет! Грандиозное юбилейное шоу в честь
17.11.2019
В арабских городах началась операция по сбору оружия
По словам Исраэль Хайом, из 101 арабского муниципалитета 12 отказались
14.11.2019
Глава Ваера
Вот настала недельная глава Торы, где говорится про обрезание праотца
11.11.2019
Работы Шекспира "осовременят" для Instagram-поколения
Adobe попытается привлечь больше молодых людей к произведениям великого драматурга.
Все культурные новости

ISBN 978-9984-9872-6-2
400 страниц
130х200 мм
твёрдый переплёт

Иллюстрация: Эрик Брегис

Здесь нет больниц и нет тюрем — они не нужны. Здесь не думают о старости — её нет. Здесь совершеннолетними становятся в 12 лет. Здесь всё, как у нас — почти как у нас, но в эпоху паровых машин. Но главное, здесь не боятся смерти... здесь Смерть боготворят...

Двое в серых балахонах склонились над трупом, и один из них вежливо отодвинул застывшего Максима локтем.
— Не мешай, мальчик, — скрипуче, будто голос принадлежал несмазанному механизму, сказал он. И вид у него был весь какой-то неживой, словно слепили его из оплывшего воска, начинив жгутами-венами и пустив по ним черную, затхлую кровь. Максим отшатнулся, наступив кому-то на ногу, и услышал беззлобную брань. Служитель Смерти коротко взглянул в глаза мальчику, словно опалив зимним холодом, и тот едва не крикнул: «Я живой! Меня нельзя в печь! ». Но слова будто вмерзли в глотку.
Только через несколько минут он пришел в себя: катафалк давно уехал, а толпа почти рассосалась. Максим плотоядно огляделся — такие шумные праздники идеально годятся для краж. Главное, чтобы тебя не заметили в момент преступления, а там уж не поймают. А если даже и заметят, можно с невинной физиономией протянуть кошелек владельцу и сказать — обронили, мол, сударь.
И все же это было детской игрой — завлекательной, волнующей, необычной, и только. Никаких реальных преступлений Максим не совершал, просто ему нравилось представлять себе, как он окидывает острым взглядом толпу, выискивая гвардейцев и прочих дотошных горожан, запускает руку в чью-то сумку, молниеносно выхватывает мошну и ныряет в спасительный людской водоворот, приняв туповатый вид. Он так и делал на рынке и во время праздников, разве что факт кражи отсутствовал. Но все равно, и так получалось интересно, почти как у театральных персонажей — отрицательных, конечно, потому что какой настоящий герой присвоит чужое?
Хотя у богатеньких сынков разных промышленников и охотоведов Максим с удовольствием отнял бы их талеры и ничуть не раскаялся бы.



-9

На этот раз все было почти так же, как и тогда, и жителей Ориена собралось вдоль стен зданий порядочно. Может быть, даже больше, чем обычно — ведь такое событие, как разгром вражеского десанта, случается слишком редко. В первый раз за всю историю города, насколько можно было судить по учебникам. По случаю такого значительного события муниципия поощрила народные гулянья, позволив гражданам шуметь и ликовать вволю.
Гвардейцы — вчерашние рабочие и оленеводы из окрестных стойбищ — неумело махали штыками, разгоняя особо буйных селавикцев, и некоторым горожанам удавалось избежать карающих лезвий. Максим потыкался туда-сюда и пристроился на высоком уступе возле входа в кожевенную лавку: вдыхая терпкий запах товара, он озирал процессию и заодно проникался всенародным восторгом.
Но смотреть на вездесущих служителей Смерти Максим не стал, предпочтя отправиться домой. По дороге он нередко тормозил у витрин, глазея на яркие сласти или железные раскрашенные игрушки в виде корабликов или винтовок. Несколько раз на заборах и стенах ему попадались аккуратно расклеенные эдикты короля, и среди них Максим увидел два новых. Как истинный гражданин и патриот страны, он ознакомился с ними. Один вводил систему поощрений за уничтожение дольменца — в частности, за бляху или другой характерный предмет, принадлежавший убитому врагу, теперь выдавали продовольственный паек, а не десять талеров.
А вот второй, прочитанный Максимом на два раза, заставил его покрыться холодной испариной и нервно оглядеться, будто он не читал Указ, а совершал преступление. В тексте сообщалось о том, что за использование метрики заведомо погибшего гражданина полагалась смерть, учиняемая после короткого разбирательства. И если существовала хоть малейшая возможность того, что «преступник» мог знать о гибели владельца метрики, его отправляли в объятия матушки Смерти... Максим сразу представил клочок бумаги, заткнутый им в паутинную щель, и перо муниципального служащего, выводящее в гроссбухе имя Ефрема. «Ну да ладно, авось пронесет, — подумал он. — Время неспокойное, у благочинных и других забот хватает».
Уже войдя во двор, он с огорчением вспомнил, что так ничего и не купил на свои деньги — тратиться на пирожки было глупо, а на что-нибудь стоящее не хватало. Да и проклятый Указ о метриках порядком прополоскал мозги. Пока Максим добирался от Дворцовой до Моховой, успело заметно стемнеть, и многие жители дома предпочли разойтись по квартирам. В августе Солнце неохотно выползает из-за горизонта и словно стремится поскорее исчезнуть за ним, оставив людей наедине со звездным небом и ветром с моря, промозглым и стылым, словно дыхание самой Смерти.
— Максим! — В свете газового рожка возникла Еванфия.
— Ну, я...
— Пойдем к нам в игру!
Он присмотрелся к говорливому, будто стая голубей, скоплению темных фигур у скамейки рядом с песочницей: дети и мамаши разбрелись по домам, остались только подростки примерно его возраста, всего человек шесть-семь. Остальные гуляющие образовали свои компании, и порой из разных углов двора доносились сдавленный смех и повизгивания, сдобренные «суровыми» голосами или девчачьим воркованием.
— Давай к нам, Макси! — воскликнул Пров. — Мы тут в бутылочку играем.
— Сейчас, — вполголоса откликнулся Максим. — Ты Гаафу не видела?
— Зачем она тебе? — насупилась Еванфия. — Дома небось сидит. Она же без Лупы никуда.
Максим пробормотал извинение и отправился в соседнее со своим парадное. Ефимки жгли ему карман так, словно он долго нагревал их на фонаре. Ему почему-то нравилась Гаафа, некрасивая девчонка из восемнадцатой квартиры, вечно нечесаная и словно чем-то испуганная. Наверное потому, что он помнил, какая это была хохотушка еще год назад, когда был жив ее первый парень, с которым она чуть ли не с детства собиралась завести детей. А потом Гаафа вдруг похудела, подурнела и перестала принаряжаться, да Лупа от нее ничего особенного и не требовал, сам был такой же неказистый и к тому же сутулый, будто карликовые березки под вьюгой.
Он постучал в облупившуюся дверь, и в ответ раздался нестройный плач нескольких детей и лай собаки. Загремел таз, и Гаафа возникла в дверях с мокрыми волосами и в заляпанном мылом переднике.
— Чего тебе? — хмуро спросила она.
— Вот. — Он погремел в кармане монетами и вынул несколько гривенников. — Лупа просил передать.
Она недоверчиво взглянула прямо ему в глаза, хотя до этого старательно таращилась куда-то в косяк. Затем стала нервно протирать ладони передником, да только тот все равно был мокрым, и ничего у нее не выходило.
— А сам он?.. — Ладно хоть, не стала спрашивать, как ее приятель мог доверить деньги своему недругу — все знали, что Лупа водится с Дроном, а уж о сложных отношениях Гермогена с Макси во дворе был наслышан всякий. Девчонки сочувствовали Дуклиде — как же, видный и смелый Гермоген за ней ухаживает — а вот парни приняли сторону Максима: такого урода и нахала, как Дрон, еще поискать.
— Возьми. — Он ссыпал в подставленную руку пятьдесят ефимков. Как потратить оставшиеся деньги, можно сообразить и позднее. На сласти для Еванфии хватит, и ладно, а у Гаафы большая семья, пусть свой ребенок у нее пока только один. Ну да все равно, остальные дети ведь не чужие, и разве откажешь сестрам в помощи? — Он не вернется.
Гаафа внезапно выпустила подол, мятым клочком обвисший на грязных коленях. В глубине квартиры кто-то из сестер прокричал нечто требовательное, и она поджала выцветшие губы, торопливо спрятала деньги в кармашек и жалобно улыбнулась Максиму, будто извиняясь. Тот развернулся и двинулся обратно, в прохладную темноту двора. Не выходя на освещенный участок, прошел вдоль стены, прислушиваясь к смеху товарищей и подруг, и скользнул в свое парадное.
Дуклида встретила его, сидя в кухне с опущенными на колени руками.
— Где ты шлялся? — вскочила она навстречу брату.
— А что, ужин совсем остыл?
— На-ка, почитай! — Она раздраженно бросила ему свернутый вдвое лист, и Максим с трудом поймал его, ощутив пальцами скользкую, словно масляную поверхность документа — бумага была дорогой, с полупрозрачным королевским гербом посредине. — Для тебя есть очень приятное известие!
Дуклида с грохотом распахнула печь и принялась яростно ворошить кочергой угли. Сковорода на плите зашипела, источая запах ржаных лепешек, и вскоре бухнулась перед Максимом на стол, так что лепешки подпрыгнули.
Бумага была простой и ясной, прямолинейной, словно штык, и не допускающей двойного толкования. Как и все бумаги, что выходили из Метрического Приказа. «Максиму Рустикову для безусловного исполнения. Вам надлежит явиться в Муниципию к 9 часам утра, в кабинет 19. Младший благочинный Метрического Приказа Феофан Парамонов».
Максим вздохнул и поднял голову. Сестра возвышалась над ним подобно мрачной фигуре матушки Смерти, и отблеск от пламени свечи метался на ее черном лице, словно огонь по тонкому хворосту. Губы были поджаты, а ноздри раздувались, яростно гоняя воздух сквозь легкие.
— Ну? Как все это понимать?
— Да никак! — разозлился Максим и бросил лист на стол. — Откуда я мог знать про эдикт? Их по десять штук на дню печатают!
— Причем здесь эдикт? — испугалась Дуклида и села напротив него, будто ее придавила неведомая сила. — Ты нарушил королевский Указ? Рассказывай! Не молчи же!
Максим достал из щели за шкафом чужую метрику и сбивчиво поведал о том, как выручил порцию торфа по документу Ефрема. «Зато я топливо добыл», — то и дело втыкал он в речь глупую фразу. Ведь обменять собственную жизнь на несколько брусков гнилого торфа — что может быть глупее? Дуклида не перебивала его, только чем дальше, тем все более безучастным становилось ее лицо, будто она теряла всякий интерес к рассказу брата. В конце концов он, скомкав финал, принялся жевать лепешку, совершенно не чувствуя вкуса.
— Чаю, что ли, возьми... — Сестра плеснула ему кипятка, терпко отдававшего какими-то травами. — Ох-ох, — проговорила она, и Максим вдруг некстати понял, что ей уже дано пора иметь своего ребенка, а не носиться с взрослым братом, словно с младенцем. — Я знала, что ты этим кончишь. Еще когда ты на рынке яблоко утащил. Только думала, что тебя раньше поймают и застрелят... Что ж, значит, так тому и быть. — Она тоже взяла плюшку и стала механически ее пережевывать.
— Я же не знал про эдикт, — вяло повторил Максим. Он полез за деньгами и одновременно с ними вытащил очередную бумагу, врученную ему Фаддеем на фабрике. Может быть, хоть это выведет Дуклиду из ступора. — Ну, что ты, в самом деле... Ну, оштрафуют... Да что такое творится? Раньше месяцами чужие метрики в королевских лавках показывали, и ничего! Почему вдруг такая напасть?
Но он и не ждал ответа — знал, что военное время предполагает совсем не такие наказания, да и когда в последний раз применялся штраф? Только в учебнике истории о таком и прочитаешь. И вдруг острая и яркая, словно клинок, и такая же переворачивающая сознание мысль ворвалась ему в голову при беглом взгляде на письмо из Академии. Не желая расплескать ее, будто она хранилась в блюдце подобно горячему чаю, он отвлекся на деньги и подвинул Дуклиде кучку меди, полсотни ефимков.
— Передашь завтра Ефремовым сестрам, ладно? Сегодня заработал. Наверняка им тоже принесли такую же повестку... — Она дико взглянула на него, будто он рыгнул на общественном приеме в муниципии. — Вот, смотри. — Максим дрожащими от нервного возбуждения руками развернул столичный документ и подвинул его Дуклиде. Сейчас рушилась вся его четырнадцатилетняя жизнь, а впереди неясными призраками вставали другие города и люди, пыль дорог и нависшие над головой лапы елей, роняющие на макушку сухие иглы.
— И что? — Она равнодушно прочитала его.
— Как что? — Максим порывисто вскочил, едва не загасив свечу. — Приглашение от Академии важнее, чем повестка из Метрического Приказа! Я просто уйду с ополчением в Навию, и все дела!
Дуклида отодвинула письмо академиков в сторону, нисколько не заботясь о том, что нерпичий жир со стола может оставить на нем пятна. Похоже, все ее эмоции начисто перегорели, словно забытая на ночь свеча.
— Я соберу тебе котомку, — сухо сказала она. — Иди, попрощайся с друзьями. К Дорофее я сама завтра схожу.
— Лучше не надо, зачем зря волновать... А может, остаться? — пробормотал Максим. Ему вдруг стало страшно до полного онемения — кажется, даже просто подняться сейчас не получится. — Спрячусь где-нибудь в подвале, пока не забудут, или за городом...
— Нет уж! Крыса ты, что ли, по подвалам прятаться? Скоро холода наступят, где ты за городом будешь жить? В чуме? Тебя сразу выдадут первому же благочинному, или гвардейцам. Разве ты не мужчина, отвечающий за свои поступки? — эти же самые слова нередко говорили все старшие женщины в семье. — Не стоит, все равно из этого ничего не выйдет. У меня будет ребенок, и подвергать его риску я не собираюсь. Ты уйдешь из дому завтра же утром... И может быть, вернешься когда-нибудь, если на то будет воля матушки Смерти, не раньше.
Она была права, и Максим промолчал — глубоко внутри тугим комом застыли все ненужные теперь слова. Какой смысл сожалеть, что здесь станет обитать Дрон? Так даже лучше, он тип пронырливый, сумеет и сам выжить, и пропитание для семьи добыть. Вот только неясно, будет ли с ним Дуклиде безопаснее, особенно если припомнить загадочную смерть Трофима.
Весть о будущем ребенке показалась незначительной, будничной, хотя еще вчера Максим наверняка был бы раздираем пышным букетом самых разных чувств.
— Почему так все происходит? — сорвалось у него. — Как будто кто-то нарочно посылает на меня в один день все беды, какие только можно вообразить. — Дуклида молчала, не понимая. — Хорошо, пусть уйти из дома, в котором прожил четырнадцать лет — обычное дело и случается почти с каждым. Но мне-то приходится не просто уйти, а уехать в другой город. К людям, которых я и не видел-то никогда! Пусть никто меня там не выгонит и у меня есть королевская бумага... — Дуклида ничего не говорила, но Максим не мог остановиться и продолжал: — Но ведь сегодня погиб Ефрем! Я сам должен был освободить его, но не смог. Разве это правильно? Он мог выжить, а его убили гвардейцы.
— Малыш, с тобой все в порядке? — озабоченно спросила сестра и подошла к нему. Ее ладонь легла ему на макушку и двинулась вниз, приглаживая взъерошенные волосы. — Никто не вправе сомневаться в правильности того, что совершается по воле матушки Смерти.
Максиму вдруг представилось, что это не сестра стоит рядом с ним, а Мавра — такими вдруг знакомыми и родными, и при том — отстраненными, будто доносились из толщи лет, показались ему простые слова Дуклиды. Первые наставления, когда Мавра вытирала ему нечаянную слезу при виде мертвого брата с забытым теперь именем... «Он теперь на Солнце, — успокаивая, доносились сквозь годы слова матери. — Дух его легок, как летний ветер, и быстр, словно песец, что нагоняет мышь. Чувствуешь, как там тепло? Если наклонишься к огню, ты почувствуешь это. Горящая земля — вот то, что остается нам от наших родителей, братьев, сестер и детей...» — «Я не понимаю! » — «И не нужно. Просто поверь. Когда-нибудь и мы, пройдя через освобождение и тлен, будем гореть в каминах и печках людей. Иначе великая тьма опустится на землю, а свет жизни погаснет».
— Это неправильно, — сказал Максим. Рука Дуклиды окаменела и перебралась ему на плечо.
— Что именно?
— Почему во всем виновата матушка Смерть? Как она может следить за каждым и решать, кому разрешить умереть, а кто еще должен пожить? Не понимаю, почему должен был погибнуть Ефрем, а не я? Осколок снаряда мог попасть в меня!
— Какой ты еще все-таки мальчишка, — вздохнула сестра. — Что ты пытаешься объяснить? Как ты, человек, можешь понять поступки Смерти?
— И все-таки я пойму их, — отрезал Максим. — Если Она позволит мне это!
Он поднял голову к потолку, будто невидимые божества, их желания и прихоти, наполняющие мир своим присутствием, корежащие его по своему непостижимому разумению, могут иметь какое-то точное или хотя бы приближенное месторасположение.


-7

«Мир изменчив, он никогда не походит сам на себя, если глядеть на него с высоты Солнца. А этот сын самой Тьмы видел многое, как и дочь его Луна. Глядя на мир с разных сторон, они могут сравнивать впечатления, делясь ими в редкие, по людским меркам, моменты слияния. Что для них человек? Они не замечают его, даже когда ночь взрывается огнями фейерверков — ведь остались еще в недрах полумертвого космического тела, давно растратившего свой жар, редкие капли огня, словно в попытке напомнить о себе рвущиеся в небо. Пройдет еще немного времени, и застынет магма, иссякнет интерес Солнца, уже сейчас равнодушного к игрушке своей дочери. Слишком коротка и недолговечна оказалась их любовь, и льды наползают на мир, словно сытые моржи на каменистый берег моря. Там, где еще на памяти наших предков снег приходил на три-четыре месяца в год, он теперь лежит по восемь-девять, а там, где от зноя плавились камни, ныне лишь размываемые дождями пески напоминают об этом».
Максим отодвинул древний том. Он уже давно понял, что его родина в действительности — очень суровое и малопригодное для жизни место, а теперь автор трактата подвел под его мнение научную основу. Перейдя к последним страницам книги, Максим наткнулся на графики температуры, наблюдавшейся в разных местностях на протяжении последней сотни лет. «Стоило ли так витиевато рассуждать о простых и разумно толкуемых в терминах науки явлениях? — подумал он об авторе, некоем Модесте Капитонове. — Как будто не ученый труд листаешь, а поэму о природе». Он подкрутил фитиль лампы, отодвинув границу светлого круга, в котором находился, и вновь принялся читать, открыв начало раздела «Подземная активность и светила»:
«Будучи напрямую связанной с благоволением Солнца и Луны, а также прародительницы их Тьмы, погода чувствует всякое охлаждение с их стороны, даря в неурочное время снега и метели. К примеру, многолетние измерения границы льдов выявили их неуклонное сползание к югу. Тепло недр, очевидно, также зависит от расположения Солнца, поскольку уже не так активно противостоит похолоданию, все реже одаряя жителей проливами магмы и горячими источниками...»


-9

В кармане брякало полталера, и он зажал их в кулаке. Звезды только недавно пропали на синеющем небе, которое быстро, неотвратимо осветлялось братом Солнцем.
Максим свернул с Восстания на Совиную, покосившись на свое отражение в заиндевевшей витрине обувной лавки, и едва не наткнулся на столб, чем вызвал усмешку прохожего.
Многие уже покинули квартиры и торопились на службу, подняв воротники и глубоко засунув руки в карманы плащей. Из ртов пешеходов вырывались облачка пара. Тарахтели механические повозки, подскакивая на дорожных выбоинах. Сердце Максима на секунду сбилось с ритма, когда в просвет улицы 5-го Мая он увидел угол муниципии, где через десять минут ему была назначена встреча с Парамоновым. Солнце даст, благочинный Феофан никогда не дождется вызванного им горожанина.
Совиная плавно перешла в Проезжую, та нырнула в ложбину между невысокими холмами с редкими кубиками домов и уперлась в заставу. Тут уже кипела необычная для этого захолустного места активность. Телеги с парами и тройками оленей толклись, будто на Празднике Севера, провожающие и новобранцы обнимались, словно прощаясь навеки — скорее всего, так оно и было, — офицеры криками и выстрелами старались привести толпу хоть порядок какому-то подобию порядка, но тем самым лишь раззадоривали ее и пугали ездовых животных. Вокруг окрашенной в черно-белую полоску заставы сновали деловитые торговцы с лотками, предлагая разную необходимую в дороге утварь, но гвардейцы беспощадно гоняли их. Один из купчишек, приметив Максима, слишком резко метнулся к нему, оторвавшись от скопления людей, за что и получил пулю в спину.
— Вот урод! — в сердцах высказался лейтенант, и непонятно было, в чей адрес он выражается — то ли распластанного на камнях торгаша, то ли гвардейца, его подстрелившего. — Живо оттаскивай! — приказал он нервному солдату.
Максим успел подобрать несколько плюшек, еще теплых, остальные в момент расхватали ловкие новобранцы. Распустив веревку у котомки, Максим опустил туда приобретение, раздвинув ворох запасного белья. Искать на дне пакет с пайком было лень.
— Ты кто, парень? — резко спросил офицер. Рядом всхрапнул олень, бурно отреагировавший на выстрел, и Максим вздрогнул. — Ну? — Рука лейтенанта метнулась к боку, где висел в кобуре пистолет.
— Вот предписание на учебу в Академии! — бумага вкупе с метрикой моментально легла в подставленную ладонь лейтенанта.
— Эй, не раскисать! — приказал тот подчиненным. — Следить за периметром, дорогой и купцами! Ты куда? — он ухватил свободной рукой пробегавшего мимо мальчишку лет семи и встряхнул его за воротник.
— Папку провожаю, — пискнул тот, вывернулся и убежал за телегу.
— Безобразие, — проворчал лейтенант. Бегло взглянув на документы Максима, он порывисто сунул их владельцу и махнул в сторону заставы: — Там твой старшой, Элизбаром кличут. Весь в коже, за шлагбаумом. — И тотчас отвлекся на приближение очередного транспорта, на этот раз мобиля, водитель которого вздумал расчистить себе дорогу с помощью гудков. — Стой, паразит! А ну, тормози! — и пальнул в морозное, почти посветлевшее небо, наполненное дыханием людей.
Максим поспешил удалиться, протолкался сквозь гомонящую семью, в центре которой гордо красовался новобранец в великоватом армейском полушубке, перепоясанном широким ремнем, и уперся в полосатый шлагбаум.
— Вот Смерть, — услышал он жалобный голос. Перед ним в неловкой позе стоял парень примерно одного с Максимом возраста, губы его обиженно кривились, а правая ладонь без рукавицы лежала на трубе шлагбаума. Ростом он был меньше Максима на пару вершков, весь аккуратный, словно собрался на выпускную вечеринку в школе, в светлой рубахе, воротник которой изысканно торчал из-под толстого вязаного свитера. И курточка у него была новой, почти не протертой. В ноздре широкого, непропорционально крупного носа мальчишки поблескивала прозрачная капля.
— Что-то не так? — спросил Максим. Жалкий вид парнишки позабавил его, прошло даже волнение, охватившее его при виде толпы и во время разговора с офицером.
— Примерз!.. Задел эту проклятую трубу и примерз.
— Ну все, простоишь тут до полудня, пока она не отогреется, — авторитетно заметил Максим. — Небось, сопли руками вытирал?
Парень шмыгнул и наклонился, истово задышав на место крепления руки и шлагбаума. Внезапно позади него возникла телега с тройкой оленей, и одно из животных зацепило его куртку, буквально сдернув с места. Примороженный взвизгнул, словно его топчут копытами, и перемахнул через ледяную трубу, что твой спортсмен на состязаниях.
В то же мгновение он испарился в гомонящей толпе.
— Неловко-то как получилось, — покачал головой охотник и тронулся с места. — Не боись, Рожок... — он похлопал по боку испуганного толпой и криками оленя. — Убег уже... — телега с протяжным скрипом поворотилась к Проезжей.
Максим огляделся и заметил у стены заставы небольшую группу ребят, заметно отличавшихся от новобранцев своей явно гражданской, разношерстной экипировкой. Они собрались подле заиндевевшего мобиля, черного и настолько крупного, что в него мог бы поместиться целый школьный класс. Среди них выделялся довольно взрослый человек в богато отделанной кожаной куртке: ее круглые, металлические заклепки поблескивали в свете восходящего Солнца. На голове у него красовалась кожаная же кепка с меховыми наушниками, а перчатки едва не достигали локтей. Он поминутно шевелил пальцами, словно мял нечто невидимое, и равнодушно поглядывал то на окружавших его парней, то на толпу, а то и пинал колесо мобиля мощными ботами, вызывая гулкий, какой-то утробный звук, слышимый даже в таком гаме.
— Доброе утро, сударь, — сказал Максим, приблизившись к этому человеку.
Белые от влажного дыхания усы человека дернулись, скрывая мимолетную гримасу. Не ответив, он вынул из-за пазухи зеленоватый свиток и провел по тексту пальцем.
— Кто таков?
— Максим Рустиков, сударь.
— Один остался. Где, Смерть побери, этот господин Наркисс?
— Не знаю, о ком вы говорите, сударь, — вежливо проговорил Максим. Не хватало еще вызвать недовольство этого строгого типа и остаться в Ориене.
— Неудивительно, — хмыкнул человек. — Можешь звать меня Элизбаром.

Страницы: << < 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, > >>

Другие книги серии «СК»

Плюшевые самураи  /  Изумрудная сеть  /  Замкнутое пространство