Главная Контакты

Новости
из типографии

Новости

19.11.2019
Началась запись на программы для одаренных детей
Началась запись на программы для одаренных школьников «Альфа», «Одиссея» и
17.11.2019
«Машина времени» - эта эпоха. 23 ноября станем свидетелями
Несколько дней и шоу грядет! Грандиозное юбилейное шоу в честь
17.11.2019
В арабских городах началась операция по сбору оружия
По словам Исраэль Хайом, из 101 арабского муниципалитета 12 отказались
14.11.2019
Глава Ваера
Вот настала недельная глава Торы, где говорится про обрезание праотца
11.11.2019
Работы Шекспира "осовременят" для Instagram-поколения
Adobe попытается привлечь больше молодых людей к произведениям великого драматурга.
Все культурные новости

ISBN 978-9984-9872-6-2
400 страниц
130х200 мм
твёрдый переплёт

Иллюстрация: Эрик Брегис

Здесь нет больниц и нет тюрем — они не нужны. Здесь не думают о старости — её нет. Здесь совершеннолетними становятся в 12 лет. Здесь всё, как у нас — почти как у нас, но в эпоху паровых машин. Но главное, здесь не боятся смерти... здесь Смерть боготворят...

Максим промолчал, отодвигаясь к группе попутчиков, и тут же увидел бывшего примороженного к шлагбауму. Тот неуверенно проталкивался сквозь скопление телег, оленей, провожающих и новобранцев. Народу вокруг становилось все больше, что вынуждало Элизбара поминутно выкрикивать жуткие угрозы, а иначе его массивный мобиль уже наверняка получил бы повреждения. Приметив Максима, парень почему-то обрадовался и вскоре возник рядом.
— Ты Наркисс, что ли? — накинулся на него старший.
— Наркисс Филимонов, сударь, к вашим услугам, — пискнул тот ошарашено.
— Где шлялся? Услугам... Из-за тебя чуть мобиль не потерял! — Несчастный парнишка в горестном недоумении закатил глаза, приваливаясь к железному боку машины. — Живо садимся! — Элизбар принялся подталкивать подопечных к дверце в боку, распахнул ее, и будущие «академики» стали втискиваться в темное, пропахшее кожей нутро повозки.
— Остановитесь, сударь! — вскричали вдруг поблизости. Элизбар со встопорщенными усами обернулся на возглас — к нему, отпихивая людей, спешил лейтенант. В руке у него имелся свиток с болтающейся на нитке печатью. — Вот, ознакомьтесь, — запыхавшись, сообщил офицер. — А вы, ребята, вылезайте-ка обратно.
Максим похолодел и отступил за спины ребят: неужели пронырливый благочинный успел пронюхать, куда подевался преступник, и направил по его следу гвардию? К счастью, кинуться прочь он не успел, — ноги словно примерзли к земле, — и потому услышал довольно резкий ответ владельца тарантаса.
— Это против всяких правил! — вскипел Элизбар. — Вы не можете отнять у меня мобиль!
— Могу, сударь, могу, и даже имею право. Военное время, и все гражданские мобили в случае необходимости изымаются для нужд армии. Читали эдикт Его Величества? Извольте отойти от дверцы и отозвать ваших учеников.
— Мне потребен транспорт для доставки людей в Навию, — бешено проговорил провожатый. — Я также выполняю королевский эдикт, не желаете ли ознакомиться с ним?
— Не извольте волноваться, вы поедете в нашем маркитантском обозе. Вашей команде уже выделен фургон. А вы сами, если хотите, можете проехать с офицерским составом до Лихая, чтобы проследить за своим казенным мобилем. Однако уверяю вас, с ним ничего не случится, в Лихае он будет вам возвращен. Поймите же, сударь, городской голова распорядился обеспечить армию транспортом для доставки в Навию. Поскольку штабной мобиль временно вышел из строя, я вынужден воспользоваться вашим, как самым вместительным в Ориене.
Подоспевший капрал в шоферской кепке споро отогнал машину в сторону, отчаянно гудя клаксоном, черный дым из выхлопной трубы рассеялся ветром, и выяснилось, что на дороге уже готовится к выступлению первая колонна новобранцев. Они нетерпеливо подпрыгивали, проверяли котомки и кричали что-то прощальное родичам, запрудившим обе стороны тракта. Сзади на шлагбаум, отделивший колонну от толпы, напирали еще несколько десятков молодых солдат, а за ними виднелись и другие, кому пока не находилось места подле заставы.
— Вперед! — не по-уставному, надсадно крикнул другой капрал, в ответ заверещали и захоркали олени, толпа прянула было к новобранцам, но хлесткие, как удары бича, выстрелы остановили ее. В небо взлетели шапки, платки, картузы и прочие предметы одежды, раздались крики: «Возвращайся с победой! », «Смерть дольменцам! », «Петруша, сынок! » и прочие в том же духе. Топоча так, что земля под ногами вздрогнула, нестройно и невпопад новобранцы двинулись по тракту. Колонну замыкал еще один капрал, который вскоре ловко вскочил на телегу с припасами, уже оберегаемую чернявой маркитанткой. Следом за этой телегой выехало еще несколько запряженных оленями транспортов — все они были нагружены разнообразными мешками, котлами, мисками и прочими вещами, потребными в военном походе. Особо выделялась передвижная печь с высоко задранной в небо, прокопченной трубой. К ней намертво крепилась емкость, заполненная торфяными брусками.
Среди всего этого скарба располагались женщины — они были озабочены его сохранностью и хворостинами отгоняли мальчишек, пытавшихся утянуть что-нибудь из телег. Несколько ребятишек сложили головы тут же: один неловко угодил под колеса, а пара других была застрелена солдатами ориенского гарнизона в момент стаскивания утвари с телег. Правда, и затеряться в толпе с добычей удалось не одному воришке.
— Загружайся! — зло вскричал лейтенант, подталкивая Максима в бок. Отчаянно скрипя колесами, откуда-то вырулил массивный фургон, накрытый рваной парусиной, необыкновенно грязной.
— Давайте, давайте, — хмуро поддержал офицера Элизбар. — Но я буду жаловаться в Королевскую канцелярию!
Обгоняя друг друга, будущие ученики ринулись к повозке и на ходу стали нырять в ее пропахшее плесенью нутро. Возница, погонявший тройку мощных оленей, и не подумал притормозить, и Максим больно ушибся о собственную котомку — слава Солнцу, не раздавив при этом жестяную банку с кашей. Пассажиры наспех расположились в фургоне, стараясь не размахивать ногами-руками. Тут было тесновато, и нарваться на ответный тычок никому не хотелось.
— Залезли? — зачем-то поинтересовался Элизбар, хотя ему с широкого облучка все было видно намного лучше, чем его подопечным.
Максиму досталось самое дальнее место. Свисавшая парусина хлопала на ветру, и сквозь белую щель врывался прохладный воздух. Он выглянул наружу: возле заставы выстраивалась следующая колонна новобранцев, и картина повторялась. Какое-то время в полумраке фургона были слышны лишь скрип осей да приглушенное дыхание пассажиров, но вскоре самый общительный не выдержал и сказал:
— Ну что, парни, наконец-то едем в столицу? Будем знакомы! Меня зовут Савва.
— Да уж, едем отлично, — отозвался кто-то, невидимый Максиму, — лучше не бывает. Я Акакий. И долго нам так трястись, интересно?
— Ты что, в географии слаб? — насмешливо заметил третий, одышливый и пухлый пассажир. — Три дня, никак не меньше! А потом еще паровозом неделю, если нам мобиль не вернут.
Постепенно все познакомились и выяснили, кто в чем силен. Большинство, как и предполагал Максим, работало в разных мастерских, как правило, начинающими конструкторами или их помощниками. Ефрему здесь, одним словом, было самое место, и Максим не стал признаваться, что его рабочим инструментом была вовсе не чертежная доска, а попал в набор он случайно. Впрочем, название его фабрики вызвало мгновение уважительного молчания, и с расспросами никто не пристал.
— Ну а ты, Наркисс, чего молчишь? — насмешливо поинтересовался Савва у парнишки, что примерзал к шлагбауму. Тот смущенно скривился и пробормотал:
— Я в Приказе работал, архивном...
Секунду в фургоне было тихо, а затем со всех сторон грохнул смех, да такой заливистый, что полог в передней части откинулся, и в ярком пятне возникло пятно элизбаровой головы с торчащими в стороны кончиками усов.
— Тише, вы! — прикрикнул он. — Разошлись тут... Оленей испугаете. — И вновь наступила полутьма.
— В Приказе... — давясь от сдерживаемого хохота, прошептал Пимен, худой, словно рыбий скелет, ученик, однако с заметно щетинистыми щеками. — Надо же. Небось, бумажки с места на место перекладывал.
— Я патентами занимался, — обиженно ответил Наркисс. — Я хорошо изучил историю техники и знаю про все крупные и мелкие изобретения, кто их сделал и где они применяются. Ко мне все заявки на патенты приносили, чтобы я проверил их оригинальность.
Первая стоянка случилась далеко за полдень, когда все пассажиры фургона успели не только перезнакомиться, но и порядком распотрошить содержимое своих котомок.
— Поедайте свои харчи, пока не протухли, — с усмешкой сказал им Элизбар. — Теперь вы на королевском обеспечении.
Растянувшийся на полверсты караван замер между двумя колоссальными сопками, редко поросшими карликовым лесом. Солнце успело раскочегариться и теперь поливало землю с запада, заставляя ребят париться в куртках. Максим скинул свою, оставшись в новом, недавно связанном Дуклидой свитере, и спрыгнул на сухую, крошащуюся землю. Дождей не было слишком давно, и придорожная трава выглядела жухлой. Прохладный ветер сносил облачка и редкий гнус к югу.
— Так, Савва, Шалва и Фока — к полевой кухне! — приказал наставник. — Остальным находиться на месте. — И зашагал с тремя учениками в сторону столба дыма, поднимавшегося в сотне саженей дальше по тракту, перед самым изгибом дороги. Маркитантки все поголовно покинули свои повозки и сейчас же рассеялись среди привольно расположившихся на обоих склонах солдат. Те хватали девушек за серые юбки, гоготали и отвлекались от приема пищи до тех пор, пока один из капралов не навел порядок.
— Что-то я не голоден, — заметил Наркисс, остановившись рядом с Максимом. — Интересно, что они притащат?
— Каши, чего же еще! — рассмеялся Акакий. — Кто со мной в лес?
— Скажешь тоже — «лес». Нельзя же уходить.
— И что, обделаться тут же? — фыркнул Акакий и отправился в ближайший распадок между сопками.
— Новобранцам хорошо, — завистливо вздохнул Лавр. Это был полноватый юноша с отвисшими, розовыми щеками, едва не закрывавшими глаза. Он шумно пыхтел и потел, поминутно отирая лицо. — У них и питание хорошее, и винтовки им скоро выдадут. И девчонки все к ним бегут... Вот если бы мы на мобиле передвигались!
Гонцы вернулись довольно быстро, сгибаясь под весом кастрюли, из которой валил пар. Фока, как самый сильный, нес связку мисок и ложек, а также мешок с двумя буханками хлеба. Элизбар хмуро вышагивал позади, и Максиму показалось, что наставник пересчитывает учеников. Заметив Акакия, который как раз вынырнул из чахлых зарослей, прищурился, но промолчал. Наполнив миску, он сел в стороне, тут же принявшись сосредоточенно жевать. Видимо, вмешиваться в дележку еды подопечными Элизбар не собирался — ему это было неинтересно.
Максим пристроился в дырявой, неверной тени березки, хоть как-то спасавшей от теплого Солнца. Бездумно пережевывая перловую кашу, он никак не мог отделаться от перекатывания в голове слов и поступков вчерашнего вечера и тайком разглядывал снимок Еванфии, который спрятал в нагрудном кармане куртки.


0

В юном возрасте совсем не думаешь о том, что подавляющая часть разных городов, селений и попросту ландшафтов, существующих на земле, удается посетить лишь один раз. Кажется, что ты в силах присутствовать сразу везде, объять своим восприятием целый мир. Отображая в память его моментальный срез, будто заливая янтарем муху, в надежде сохранить «навечно», не вполне веришь себе и отдаешь ефимки фотографу. А спустя годы, случайно наткнувшись на дагерротип, без всякого чувства и переживания думаешь: «Где же это снято? Кто это рядом со мной? Да я ли это? » На обороте — надпись, как будто сделанная другим человеком, и даже почерк кажется чужим, хотя все его особенности никуда не делись. Снимки бесполезны, когда не сохранилась «янтарная муха», когда едкое время пожрало ее, оставив только смутный отпечаток хрупкого крыла где-то в неподъемных пластах памяти. Дагерротипы — лишь инструменты археолога собственной памяти, в которого превращается перед смертью человек. И уж во всяком случае, они теряют последние остатки смысла, когда вдруг приходит момент сравнить их с реальностью.


-9

Двор еще вяло шумел, но количество очагов света заметно уменьшилось. Даже игроки в бутылочку по большей части разбрелись по домам, за куртками, да так и осели в тепле возле печурок. Белесые струйки дыма, мечась под порывами холодного августовского ветра, гудевшего в кровле дома и под колпаками газовых рожков, наполняли рваными клочками черно-синее небо и скрадывали редкие звезды.
Еванфия так и не ушла, ежась на скамье и обмениваясь с приятелями равнодушными фразами. Игра, кажется, уже давно затухла, тем более — самые симпатичные участники почти все разошлись, остались только высокая девушка с бельмом, по имени Есия, Пров и малознакомый сопливый подросток в чужом плаще чуть ли не до пят.
— О! — обрадовалась Есия и потянулась к забытой было бутылке, заботливо спрятанной в специальной лунке под скамьей. Максим в прошлом году выиграл ее на рынке, поучаствовав в соревновании метателей снежков, и тогда чуть ли не все одноклассники приложились к горлышку, отпивая по глотку или два пахучего вина. — Давай сыграем, Макси. С тобой классно целоваться.
— Спасибо, нет настроения. Прогуляемся, Ева?
— Конечно... — уныло поежился Пров. — Я так и знал, что она тебя ждет.
— Ну и жду, — отрезала Еванфия. — Нельзя, что ли? Нет такого эдикта, чтобы ждать запрещал.
Она молча взяла Максима под руку, и они неторопливо, как супруги, направились к арке. Ветер гудел в ней сплошным потоком, чуть не валя с ног, касался холодными щупальцами кожи и будил свирепый озноб — но так даже лучше, хоть немного боли снимет с души, растворив переживания в борьбе со стихией. Максим снял куртку и отдал Еванфии, а сам прижался к девушке боком, чтобы не так мерзнуть. Зубы его ощутимо клацнули.
— Может, не пойдем? — участливо поинтересовалась она. — Поздно уже...
Но он повел ее в сторону моря, навстречу ветру, и слезящимися от холода глазами глядел на темную бухту поверх полуразрушенных складов. Он старался восстановить в памяти каждый клочок видимого днем пространства — и гладкий серп мыса, что выдается в море на западе, почти смыкаясь с восточным собратом, и контуры торговых парусников, обозначенных сейчас редкими бортовыми огнями, и даже мелкие, еле видные белесые тучки, что бежали ему навстречу, будто стараясь обогнать друг друга. Еще месяц, и снег покроет его родную землю до самого горизонта, бухта спрячется под непробиваемым панцирем льда, а последние в навигацию корабли, успевшие вернуться до зимы, замрут у причалов окостеневшими силуэтами.
— Ты что такой снулый? — прошептала Еванфия. — Иди сюда, я тебя от ветра прикрою...
Они спрятались за тумбой, покрытой старыми афишами и свежими эдиктами. Когда началась война, театр закрылся сам собой, потому что некому стало представлять пьесы. Но афиши остались, обесцвеченные дождями, и края их трепал северный ветер. Уши у Максима отчаянно мерзли, и он обхватил их ладонями, придавив длинные, растрепанные волосы.
Еванфия прижалась к нему, закрывая легкой курточкой, и руки сами собой скользнули под ее верхнюю одежду, беря в кольцо тонкую и прохладную талию.
— Я подумала... — прошептала она ему в ухо. — Может быть, нам пора иметь своего ребенка? А то надоело с сестринскими возиться.
— Но ведь война на дворе, — после некоторого замешательства брякнул Максим. — Перебои с питанием... Паек маленький. Разве нам на троих не мало будет?
— Дурачок, — усмехнулась Еванфия. — Ты ведь работаешь на военной фабрике, и мне будут платить, когда я забеременею и уволюсь. Проживем! Другие ведь справляются. И Дуклида тоже... Вдвоем нам проще будет.
— Откуда ты знаешь? — удивился Максим. — Я сам-то... Сегодня думал квартиру подыскать, или комнату, — неожиданно признался он. — Знаешь, народу много погибло, может и повезти...
— Мой герой! Так вот почему ты с другой стороны появился...
— Нам с вашим любезным Гермогеном под одной крышей не прожить.
— Он мне не любезный, не путай меня с Дуклидой. — Она опять рассмеялась и поцеловала его, и слова застряли у Максима в горле — вместо них вокруг звучала песня ветра. Редкие тени прохожих мелькали в свете одинокого фонаря, стоявшего на углу Моховой и Морской. Клочок афиши внезапно оторвался, царапнул его по макушке и умчался в ночь, прыгая по брусчатке будто белый, зимней раскраски лемминг.
— Пойдем к тебе, — хриплым голосом предложила Еванфия.
Не дождавшись внятного ответа, она потянула его за собой, и Максим на деревянных ногах двинулся следом, чуть не спотыкаясь о камни мостовой. Ботинки, как назло, принялись залезать подошвами и носками в каждую выбоину, будто желая опрокинуть своего владельца. Ему стало жарко — а ветер, разгулявшийся вдоль Моховой, трепал воротник плотной рубахи.
Они молча поднялись по гулкой лестнице, и он непослушной, окоченевшей рукой вставил в скважину ключ. Дуклида, кажется, уже спала — контур ее двери был совершенно черным. Только сейчас Максим озаботился, почему сестра не приводит к себе Дрона: может быть, тот сам не хочет жить здесь, пока не покончил с последним неудобством в лице Максима? Или это не его ребенок зреет в ее чреве? Мысли были под стать ночи, такие же растрепанные и ветреные, полубезумные, будто олень, истекающий дымной кровью из надрезанного горла.
— Проводи меня в туалет, — шепотом попросила Еванфия.
Окном его комната выходила на Морскую, и ветер надсадно свистел в незаткнутых щелях. Пол был холодным, так же как и скомканное одеяло, не говоря уж о мятой простыне, на которую внезапно упал призрачный, замутненный непогодой лунный луч. Тяжелые облака, стремясь на юг, рвались под напором ветра и позволяли ночным светилам невзначай, но хищно протыкать себя в тонких местах, чтобы тут же, словно собравшись с силами, затянуть истекающую звездно-лунным светом рану свежими слоями хмари.
— Поможешь? — почти одними губами спросила Еванфия, повернувшись к нему спиной. Максим на ощупь нашел застежки и после некоторой возни расстегнул их — по счастью, этих крючков оказалось немного. От ее запаха, теперь целиком принадлежащего только ему, а не ветру, у Максима кружилась голова.
— Ты правда хочешь ребенка?
— Правда, правда... И только твоего. — Она принялась стягивать с него тужурку, а затем расстегивать пуговки на рубахе, обжигая кончиками ледяных пальцев. Они-то и рассеяли туман в голове Максима
— Я не могу, — через силу выговорил он.
Она застыла словно снежная баба, даже дыхание, опалявшее ему шею, как будто вовсе прервалось, осыпавшись кристалликами льда на пол.
— У тебя уже есть семья? — бесцветно спросила она, отодвигаясь.
— О чем ты? Нет у меня никакой семьи. Мне только ты нравишься.
— Фу, какой же ты... Не пугай меня больше так глупо, ладно?
— Но я и в самом деле не могу жить с тобой, потому что... мне завтра нужно будет уехать в Навию.
Матушка Смерть, как все-таки тяжело чувствовать, что делаешь больно самой желанной девчонке в целом городе! У Максима и самого защипало в глазах, когда она села на край кровати и прижала ладони к лицу. «Как же все так складывается? — растерянно подумал он. — Почему именно я попал в такую дурную историю? Зачем я только ушел с пристани? » Он зажег свечу и сел рядом с Еванфией, попытался обнять, но она отпихнула его локтем.
— Я должен ехать, — виновато сказал Максим. — Но я обязательно напишу тебе письмо. Может быть, ты сможешь прибыть в Навию... Если у меня там удачно сложится. Или я сам вернусь, когда закончу курс в Академии. Он продлится всего полгода, а потом мне предоставят место на одной из оружейных фабрик, и ты сможешь ко мне приехать... Я и сам не понимаю, почему они так делают! — распалился Максим, слова буквально вырывались из него, будто талая вода сквозь детскую плотинку. А может быть, он боялся реплики Еванфии и потому старался подавить ее слова в зародыше. — Почему нельзя зачислить на курсы кого-нибудь из местных опытных рабочих или своих же выпускников Университета? Зачем собирать пацанов со всей страны и тащить их в Навию, когда можно легко набрать столичных? И я догадался! — Эта мысль только что пришла ему в голову, и он поспешил высказать ее. — Меня отправят обратно, в мастерские Поликарпова! Напичкают военными науками и отправят, чтобы я внедрял их в производство, как я сразу не понял?.. Вот. Я обязательно приеду.
— Ты? — Она глядела на него сухими, блестящими глазами. Кажется, вся его страстная речь пропала втуне — Еванфия услышала только одно: Максим уезжает в Навию, и, скорее всего не на месяц, не на шесть, а навсегда. — Ты собираешься учиться?
— Придется, — пожал он плечами.
— Да чему ты сможешь научиться, дурачок? У тебя же в голове ничего не держится, сразу все забываешь! Ученик нашелся! Так и скажи, что сбежать от меня вздумал! Молчи уж, не оправдывайся. Не хочешь моего ребенка — и не надо, женихов кругом и без тебя хватает. — Сжав кулаки, она топнула каблуком, ничуть не опасаясь разбудить Дуклиду. — И не надо мне всякую чепуху рассказывать! Столичной жизни захотелось, красоток дворцовых да кабацких, развлечений с балами да синематографом.
— Ева... При чем тут дворец?
— Все, не желаю больше слушать. Езжай куда знаешь! — Еванфия выбежала из комнаты, схватила с вешалки куртку и рванула ручку двери.
Максим кинулся было за ней, но свеча от движения воздуха неожиданно погасла, и во тьме он врезался лбом в косяк. Коридор словно фейерверком озарился. Когда Максим очухался и встал, потирая шишку, то в темном прямоугольнике проема увидел молча стоящую Дуклиду. Она походила на привидение.
— Я расскажу ей правду, — тихо сказала сестра. — Она должна знать о повестке из Метрического Приказа.
— Не стоит, — откликнулся Максим. Боль с ушибленной головы как-то плавно перетекла в область груди, туда, где сердце. — Пусть лучше думает, что я и в самом деле сбежал от нее. Я ведь могу совсем никогда не вернуться. Ничего не говори ей, пожалуйста. Пусть найдет себе приличного парня.
— Не знаю, что со мной такое, — проговорила Дуклида, садясь рядом с ним, на край кровати. — Ты хочешь обмануть не только королевского служащего, а саму Смерть, и я молчу. Хотя должна остановить тебя всеми способами...
Она потянула его к себе, и Максим прижался к сестре, словно когда-то к матери. Рука сама собой легла ей на живот, незаметно для него ставший вместилищем маленькой жизни. Ему показалось, что где-то в его жарких и таинственных глубинах зреет, растет и распрямляется некое протосущество, комок хрящей и пульсирующих жилок — начало любой жизни, которое пока не решило, кем ему родиться — человеком, нерпой или полярной совой. И стало вдруг неважно, кто отец этого существа, потому что отцы приходят и уходят, а мать остается со своим ребенком до самой Смерти — своей или его.
— Только не выдавай себя, — попросил Максим. — Вы ведь теперь вдвоем. Ты одна можешь решить, жить вам с ребенком или умереть. Матушка Смерть придет, только если ты сама призовешь ее. — Он понимал, что говорит дикость, нелепицу, за которую любой храмовый служащий вполне мог бы освободить его без всяких разбирательств, если бы вообще понял, что он имеет ввиду. Впрочем, сумасшедшие тоже не жильцы. — Ничего не рассказывай Парамонову, соври ему. И Еванфии не говори, и никому больше, тогда никто тебя не выдаст.
Она молча, механически кивала, царапая его шею волосами. Что-то горячее, мелкое и влажное капнуло, рассыпавшись «осколками», на его руку, прижатую к ее животу.


-8

Максим решился написать Еванфии только зимой, когда стало немного полегче с учебой. В общежитии, пока не протопишь камин, было так холодно, что пальцы отказывались держать перо, вот он и отправился в скрипторий. Метель напрочь замела крыльцо, кружа возле него нервными спиралями, и открывая тяжелую дверь, Максим отбросил в сторону порядочный вал снега.

Страницы: << < 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, > >>

Другие книги серии «СК»

Плюшевые самураи  /  Изумрудная сеть  /  Замкнутое пространство