Главная Контакты

Новости
из типографии

Новости

19.11.2019
Началась запись на программы для одаренных детей
Началась запись на программы для одаренных школьников «Альфа», «Одиссея» и
17.11.2019
«Машина времени» - эта эпоха. 23 ноября станем свидетелями
Несколько дней и шоу грядет! Грандиозное юбилейное шоу в честь
17.11.2019
В арабских городах началась операция по сбору оружия
По словам Исраэль Хайом, из 101 арабского муниципалитета 12 отказались
14.11.2019
Глава Ваера
Вот настала недельная глава Торы, где говорится про обрезание праотца
11.11.2019
Работы Шекспира "осовременят" для Instagram-поколения
Adobe попытается привлечь больше молодых людей к произведениям великого драматурга.
Все культурные новости

ISBN 978-9984-9872-6-2
400 страниц
130х200 мм
твёрдый переплёт

Иллюстрация: Эрик Брегис

Здесь нет больниц и нет тюрем — они не нужны. Здесь не думают о старости — её нет. Здесь совершеннолетними становятся в 12 лет. Здесь всё, как у нас — почти как у нас, но в эпоху паровых машин. Но главное, здесь не боятся смерти... здесь Смерть боготворят...

— Слышь, Акакий, почитал бы ты свое рекомендательное письмо, что ли? А то ведь уснем сейчас...
— Я передумал, — вяло отозвался будущий ученик. — Не веришь, и не надо.


-8

Максим заклеил конверт, быстро вывел на нем: «Еванфии Питиримовой из Ориена, улица Моховая, дом 3а, Северная волость, Королевство Селавик», дописал внизу свой столичный адрес и вышел из скриптория. Письмо он сунул во внутренний карман плаща. Сегодня по пути к Вассе надобно будет завернуть и в почтамт, если он все же решится отправить такую сумбурную и холодную писанину. Ладно, сойдет для первого раза — может, она давно вышла замуж и читать откровения Максима, чувствуя на себе недоуменный взгляд супруга, будет ей неприятно?
И почему ветер со снегом обязательно дует в лицо? Впрочем, местная погода, несмотря на январь, казалась Максиму едва ли не теплой, вот он и носил поверх рубахи один лишь плащ на меховой подкладке — темно-синий, с простым воротником. Сапоги, так же как и плащ, ему достались не новые, кем-то ношеные, однако высокие, недавно подлатанные и потому вполне крепкие. А вот с портками и шапкой повезло, каптенармус на глазах Максима, ворча «Самое лучшее отдаю...», оборвал с них фабричные бирки.
По случаю субботнего вечера в университетском городке было довольно пустынно: все навийцы отбыли по домам, и прочие студенты тоже отправились в город, но не к семьям, а в увеселительные заведения. Несмотря на военное положение, светская жизнь в столице не прекращалась ни на день: горожане, не призванные на фронт, посещали парки, театры, цирк, кабаки, да и просто салоны модных матрон. К одной из таких уважаемых женщин, чей муж сейчас воевал с дольменцами, хаживал и Максим. Поначалу госпожа Васса еще присылала ему с Акакием специальные розовые листочки, скрепленные ее личной печатью, но потом наказала являться попросту, без всяких приглашений.
Максим вошел в закопченное трехэтажное здание и чуть не столкнулся с соседом по этажу, первокурсником Лукианом. Несмотря на юный возраст, тот ухитрился отрастить усы и животик — последний, наверное, потому, что частенько заканчивал день в старинном кабачке с архаичным названием «Студиозус», в шумной компании соратников и огромной кружки пива.
— Макси! — обрадовался толстяк. — Пошли со мной. Чего тут сидеть, этот проклятый торф переводить? Скука, все давно уже в городе. Я бы тоже там давно был, да проклятый коллоквиум в понедельник. Едва заставил себя с учебником посидеть.
— Я приглашен к Вассе, — сказал Максим.
— Опять пойдешь к этой старушке! И не надоело тебе? — По виду Лукиана нипочем было не определить, сожалеет ли он о том, что не принят в светском обществе. Наверное, простые радости в виде задымленной и горячей атмосферы «Студиозуса», грубых шуток портовых рабочих и потных девок, разносящих напитки и кушанья, были ему намного ближе. — А, знаю! — лукаво прищурился Лукиан. — Ты из-за Варвары туда ходишь, признайся.
— Ну... — пожал плечами Максим. — Нет, наверное. Не знаю.
— Ладно, девка что надо, хоть и задирает свой проклятый нос. Я их в декабре с Акакием на выставке видел, под ручку шагали. Удачи, Макси! — Он хлопнул соученика по плечу, сметя с него снег, перемешанный с талой водой, и бодро выскочил за дверь. В пустынный и полутемный холл общежития влетел вихрь снежинок, на мгновение поглотив тусклый газовый рожок, висящий у входа.
Максим поднялся на третий этаж, держась для надежности за стену — ступеньки во многих местах были вытерты сапогами поколений студентов — и пробрался вдоль прямого и узкого коридора с деревянным полом в свою комнату. По правде говоря, она ему не особенно нравилась, а потому бывать в ней Максим старался пореже. Мало того, что заткнуть паклей оконные щели толком не удавалось, так и камин страдал каким-то врожденным или же приобретенным дефектом, отчего тепло в нем держалось с трудом. Сколько ни жги в его каменном нутре торфа или дров, к рассвету вода в ведре, стоящем под облупленной раковиной, непременно подмерзнет.
Предыдущий жилец, страстный поклонник театра и особенно актрис, оставил на стенах многие десятки афиш и распластанных программок. И верно, зачем они ему на фронте? Осенними вечерами, возвратившись с прогулок по Навии, Максим подолгу рассматривал театральных красавиц в замысловатых нарядах. Их имена и названия пьес никак не напоминали о войне с Дольменом, что тлела далеко на востоке. Акилина Филаретова в «Марфушиной любви» — короткие бриджи, расшитые медными кольцами, и простая холщовая сорочка, а личико нежное и героическое одновременно... Сарра Дамианова в пьесе «Последняя крепость» — как следовало из программки, сюжет не связан с военными событиями, а под «крепостью» подразумевалось замшелое мировоззрение героини... В общем, поглазеть было на что.
Запалив пару свечей, Максим сбросил плащ на узкую кровать, кое-как застеленную тонким шерстяным одеялом, и остановился напротив шкафа, одна из створок которого была целиком покрыта треснувшим поперек зеркалом. Что годилось для посещения лекции или скриптория, никак не могло соответствовать вкусам общества, собиравшегося по субботам у баронессы. Поэтому он скинул порты и рубаху, оставшись в черных трусах, почти прикрывавших худые, какие-то угловатые колени. Единственную приличную сорочку, приобретенную им с первой стипендии, он разнообразил цветным платком, наугад выдернутым из отдельного ящика. В платках Максим понимал толк и покупал их сразу по три-четыре штуки в месяц. Все дешевле, чем рубаха, и позволяет не потратить все три талера стипендии на наряды. Синий кафтан, выданный каптенармусом для торжественных мероприятий в Университете, хоть и достаточно нов, выглядит слишком казенно — значит, по случаю теплой погоды останется в шкафу. Дополнив экипировку портами, что неделю отлеживались под матрацем, Максим встал перед зеркалом и подбоченился.
«Хоть картину пиши! » — подумал он. Все, кроме собственных жилистых ног, вполне ему нравилось. Гордый, в чем-то аристократический разворот плеч, гармоничные руки, нужные длина и толщина шеи, а также умеренный размах ушей — этот набор удачно довершали точные, уверенные черты лица, словно нанесенные кистью художника-самоучки: все на месте и в то же время есть некая неправильность то ли в пропорциях, то ли в размерах, заставляющая вглядываться в это лицо в тщетной попытке понять, что же именно не так. За время учебы в столице Максим отрастил волосы, хоть и страдал при этом от излишнего расхода мыла и времени на расчесывание. Но зато теперь он выглядел сообразно навийской моде, что крайне важно при посещении столичных салонов. Если бедность здесь могли простить, то пренебрежение к внешнему виду — никогда.
В животе глухо заурчало, и он заторопился. Уже почти шесть часов, и Максим живо представил себе блестящие блюда в гостиной у Вассы, наполненные чем-нибудь вкусным и горячим. Нахлобучив бельковую шапку, присланную Дуклидой в ноябре, он накинул плащ, повернул в замке массивный ключ и в гулкой пустоте общежития поспешил вниз. На лестнице ему бросился в глаза плакат, не замеченный им раньше. Простые типографские буквы, ни одной картинки и текст, вызывающий смутное беспокойство: «Разогнать Народное Собрание! Викентию XIX Кукшину — королевские полномочия! » Кто-то успел пририсовать рядом с фамилией короля чернильный кукиш. Максим с трудом привыкал к тому, что в столице многие торговые и политические — в частности, военные — вопросы решаются не эдиктами монарха, а законодателями из Народного Собрания. Например, это «народники» объявили мобилизацию и дополнительный набор молодежи в Университет, а правительство лишь утвердило их решение. В провинциях же, где реальная власть в руках Приказов и муниципий, о «народниках» никто и не вспоминает.
Метель к этому времени заметно усилилась, и окружающие здания — лекторий, водонапорная башня, жилище студентов, скрипторий, бывшая мастерская — все выделялось в белой пелене снега, словно дешевые игрушки, забытые ребенком на снегу во дворе дома, среди старых досок и битого кирпича. Шумела мастерская, с началом войны переоборудованная под мануфактуру. Руководство Университета заключило договор с Военным ведомством и сдавало это здание промышленнику Петру Поликарпову. Подзаработав на строительстве броненосца «Викентий Великий», этот ухватистый тип, по-провинциальному дикий и жесткий, открыл контору в Навии и сейчас уже не только латал боевые корабли, но и вовсю отливал мортиры и мастерил лафеты к ним. Из мерцающих светом расплавленного металла окон доносились лязг механизмов, шипение газа, скрежет лебедок и другие истинно фабричные звуки.
Кыска почти замерзла, в белой ленте реки лишь кое-где виднелись черные, кое-как замазанные пургой промоины. Так что местное Пароходство, оставив в навийском доке всего пару судов, целиком перешло на кабинетный режим работы.
Вскарабкавшись на пешеходный мост, Максим с прижатыми к горлу руками, чтобы встречный ветер не распахнул плащ, отправился на левый берег. «Хорошо, что ненастная погода», — подумалось ему. Иначе вдоль всей железной дороги сидели бы нищие и сновали беспризорники, вымогая медяки. Отказывать им было не слишком приятно, потому что вслед, когда рядом не было гвардейца или чиновника с пистолетом, неслись ругань и проклятия. Зимой этого человеческого «мусора», по словам навийцев, становилось на улицах гораздо больше. Они толпами прибывали из окрестных поселков и городишек — Упаты, Фредонии, Макино и прочих, чтобы занять пустующие подвалы, дворницкие и другие помещения.
Впереди загремело, заухало, сначала в отдалении, потом все ближе и ближе: из-за смутно темнеющих складов вынырнула приземистая одноглазая туша паровоза. Словно завидев путника, она фыркнула и исторгла такой басовитый рев, что у Максима заложило уши. Он зачем-то прихлопнул шапку, будто это могло спасти его от шума или копоти, что бурно взметалась в белесо-черное небо из широкой трубы механического чудища. Пунктирный от снежинок луч света выхватил из мрака расклеенные в ряд агитки Народного Собрания, вспыхнувшие словно зубы под рожком лекаря. Пыхтя и нещадно сотрясая каркас моста, паровоз протащил за собой пять вагонов и вскоре затих, скрывшись в тупиковой ветви. Ее двадцать-тридцать саженей построил Поликарпов, чтобы быстрее и дешевле доставлять сырье и вывозить товар.
Сойдя с моста, Максим тотчас очутился на Кукшиной улице, среди кабаков и гастрономов, учебных и культурных учреждений, высоких жилых домов и Королевских ведомств.
Сквозь снежную пелену мелькали фигуры пешеходов, а также зажженные фонари — как на стенах домов, так и на боках повозок. Одна из них оглушительно фыркнула под самым боком Максима, едва успевшего перебраться на тротуар, и притормозила.
— Куда подвезти, парень?
— Спасибо, мне рядом! — неопределенно отмахнулся тот. Хоть это и не было полной правдой, в такую теплую погоду лучше прогуляться пешком. И пусть живот урчит и беснуется от голода.
Позади оставались вывески лавок, рестораций и кабаков, через распахивающиеся двери которых путника окатывало парным духом пищи и дымом; оклики девиц; почтамт — потерять там хоть пять минут у стойки казалось невыносимым, — и, наконец, Максим свернул с Кукшиной на Архелаеву улицу и тотчас увидел пять-шесть мобилей и конных экипажей, столпившихся у высокого крыльца. Возницы и шоферы собрались рядом с одним из мобилей и курили, громко переговариваясь и размахивая руками.
Максим взбежал по ступеням и дернул за оледеневший шнур. В прихожей брякнул колокольчик.
— Добрый вечер, господин Рустиков! — улыбнулся Прокл, мальчик-слуга, открывший дверь. — Проходите скорее, Васса ждет вас.
— Много ли народу? — Максим стянул плащ и шапку и передал все это парнишке, который поспешил стряхнуть с них снег. Вслед за одеждой последовали сапоги, уступившие место на ногах мягким хозяйским туфлям, давно облюбованным Максимом.
— Как обычно, сударь. Есть один, который впервые...
Подстегиваемый голодом, Максим устремился на второй этаж, перепрыгивая ступени широкой каменной лестницы. Перед дверью гостиной он отдышался, оглядел себя со всех сторон, поправил платок на шее и пригладил рукой растрепавшиеся под шапкой волосы.
— Максим! — раздался нестройный многоголосый возглас. — Ты где пропадал?
— Небось, над учебниками корпел, — ухмыльнулся Акакий.
Новый гость влился в компанию, которая успела к этому моменту переместиться от бурно полыхавшего камина на мягкие стулья, расставленные вокруг могучего овального стола. По стенам висело пять горящих рожков, а кроме того, в центре стола торчал гигантский подсвечник, сверкавший как новогодняя елка. Так что атмосфера царила светлая и теплая, не то что за окнами.
— Добрый вечер, господа и дамы. Прошу извинить меня, — наклонил он голову. — Действительно, в понедельник у нас на факультете коллоквиум по химии. Это мой нелюбимый предмет, и боюсь, мне придется несладко. Все эти кислоты и щелочи дружно разъедают мне мозги.
— Да есть ли у тебя любимый предмет, Макси? — спросила Варвара, сидевшая напротив него. Это была необыкновенно красивая, тонкая девушка пятнадцати лет, настолько быстрая и ловкая, что Максим не всегда успевал понять, что она собирается сотворить в следующее мгновение. Она никогда не выглядела одинаково, то и дело, порой даже в течение вечера, меняя прическу или платье. Сейчас она красовалась в прозрачной батистовой блузке с воланами на рукавах и воротничке, в ее шею впилась бархотка с ярким камушком. — Если верить Акакию, ты целыми днями корпишь над формулами, которые он может запомнить за пять минут.
Максим не успел ничего придумать в ответ, ему на выручку пришла хозяйка, старшая сестра Варвары:
— Не смущай молодого человека, Варвара. Максиму химия совсем ни к чему, он будущий механик. — Васса, крупная двадцатилетняя женщина, мать троих живых детей, строго взглянула сперва на Варю, затем на Акакия, который с отстраненным видом поглядывал на прислугу. Та в лице полной девы с распаренными ладонями уже суетилась вокруг стола, расставляя на нем баранчик, компотницу, кокотницы и другие особые емкости с жидкими и твердыми яствами.
— Не механик, а кораблестроитель, сударыня, — счел нужным выступить Максим.
— Ах, не все ли равно! — воскликнула баронесса. Будто ей было жарко, она потеребила пухлыми пальцами длинный рукав. Это был ее излюбленный жест в те минуты, когда ей казалось, что кто-то затягивает разговор несущественными частностями. — Если наша страна уже много месяцев только и работает, что на борьбу с врагами. Я уже сообщила моим друзьям, что в среду получила весточку с фронта, от Киприана, и хочу прочитать это письмо после ужина. Опустив личные подробности, конечно... Вот и господин Элизбар Магнов тоже, он по самолетной части. Правда ведь, сударь?
«Элизбар! » — снежком мелькнуло в голове у Максима, и он скользнул взглядом по гостям. Между молчаливым чиновником из Метрического ведомства по имени Урван, сосредоточенно нанизывавшим рыбьи куски на вилку, и помощником фредонского головы Маруфом, лысым типом с унылым, словно выжатым лицом и оттопыренными ушами, сидел курьер Королевской Академии Наук. Он улыбнулся Максиму и взмахнул пустой вилкой. «Почему он здесь? Откуда взялся и зачем пришел? Совпадение? » Студент покосился на Урвана — тот едва заметно кривился, словно ему нелегко давалась борьба с рыбой.
— Точно так, баронесса. Не желаете ли послушать, каким образом я приобщился к воздухоплаванию? — лукаво спросил Элизбар.
— Да ведь вы же сказали, что это военная тайна! — опешила Варвара. — Вы нас разыгрываете, сударь!
«Матушка Смерть, что происходит? » — подумал Максим. Впрочем, он не забыл переместить на свою тарелку несколько благоухающих кусков рыбы и теперь с умеренной скоростью поглощал их. «Он же запретил мне рассказывать о биплане! А теперь, выходит, можно? »
— Ничуть. Просто я не хотел рассуждать на эту тему раньше времени.
— Вы полагаете, сударь, пришла пора выдать государственные секреты? — желчно поинтересовался Акакий. — Поправьте меня, если я ошибаюсь.
— Никакого секрета в том уже нет, — улыбнулся Элизбар. — Не далее как вчера нашей опытной фабрикой был изготовлен первый боевой биплан. Он способен везти по воздуху не только пилота и стрелка, но и некоторое количество снарядов. Завтра утром об этом напишут все газеты Селавика.
Акакий промолчал, ожесточенно царапнув ножом по тарелке, но обратил на это внимание только Максим. Он вполне понимал огорчение и недовольство товарища. Почти полгода все семеро выживших из ориенцев, которых вез Элизбар, воображали себя хранителями королевского секрета, а теперь всякий простолюдин сможет потрепать языком на тему боевого воздухоплавания! Но особенно досадовал Акакий на то, что его приятель Максим, упорный, но малоспособный, на его взгляд, студент, предстанет в откровениях нового гостя чуть ли не главным персонажем.
— Братец, не перебивай господина Элизбара, — строго заметила Васса. — Ты мешаешь нам слушать его захватывающий рассказ.
— Никакого рассказа пока не было, — буркнул Акакий, глядя в тарелку.
Элизбар, будто умышленно нагнетая любопытство гостей, отправил в рот кусочек рыбы и элегантно отпил из бокала вино.
— Думаю, будет уместно, если обо всем расскажет Максим, — произнес он наконец.
— Как Максим? — вскричала Варвара. Остальные также выразили искреннее, но более сдержанное недоумение. — Разве он у вас работает? Ничего не понимаю. — Она явно рассердилась — как же так, разве этот симпатичный, но простоватый молодой человек может так существенно помочь родному Королевству?
— Лучше мы его самого послушаем, ладно? — мягко приструнила девушку Васса.

-9

Ближе к вечеру, когда ни дремать, ни разговаривать не осталось никаких сил, а потому все молодые путешественники пребывали в томительном ожидании привала, мобиль вдруг остановился, и будущие студенты расслышали в приоткрытое окно низкий чужой голос. Они моментально воспользовались случаем и высыпали из кузова, едва чуя собственные ноги.
— Версты не проедете, там они и прячутся, — объяснял наставнику бородатый крестьянин. — Аккурат на большой опушке сели. Я там второй год сено кошу, а тут как подъезжать стал, по мне пальбу открыли. А мне зачем к Смерти на постой отправляться?
Мужик, как и Элизбар, также спрыгнул со своего транспортного средства — телеги, запряженной единственной кобылой, — и косился на мобиль, словно на заморское чудо.
— И что ты заметил?
— Огромную машину с четырьмя крылами! Двое их было, в черном и в странных шапках с ушами, ветки с деревьев срезали и на нее набросали. Почти вся уже закидана, концы крыльев и торчат. Я так думаю, то летающая машина была. Слухи ходят, что такую недавно видали, кружилась, будто коршун. Эх, да разве прознал бы я про ту машину, коли бы надел у меня не отняли? — Мужик вернулся, как видно, к больной теме собственных раздумий и поспешил поделиться ею с высокими путниками — глядишь, и до столицы его мнение докатится. — Детей, мол, у тебя немного, ты и подальше где сено себе накосишь, а нам тяжело за две версты ездить.
Элизбар между тем размышлял, нимало не прислушиваясь к откровениям косаря, а тот продолжал в пустоту:
— Была у нас общинная земля, где все хозяева равные были, и всем пастбищ да наделов хватало. А новые семьи рядком росли, словно грибки на пеньке. А нынче что? Как раскидали общину по хуторам, так и пошли распри. Кому-то в меру досталось, кто-то мертвых родичей записал да жирует, а у кого детей народилось — голод в двери стучит...
Наставник, будто очнувшись, доверительно склонился к крестьянину и сказал:
— Ты в деревне накажи, чтобы никто туда не ходил, ясно? Мы с врагами своими силами разберемся. Верно, ребята? Поехали! — Уже запрыгнув на шоферское место, он спросил: — А не скажешь, братец, далеко ли до следующего селения? Торф у нас заканчивается.
— Да, поди, верст пятнадцать будет, — буркнул тот, махнул рукой, словно отгоняя овода, и влез на телегу.
Инструкция крестьянина оказалась очень приблизительной. Или это в полумраке расстояния кажутся иными, словно искаженными последними отблесками Солнечного света? По обе стороны дороги тянулся однообразный частокол елей, изредка прерываемый березами или осинами — насчет названий деревьев путников просветил Акакий. Остальным пришлось поверить ему на слово.
Минут через пять тряски мобиль вновь затормозил, затем свернул с дороги и приткнулся между двух хвойных исполинов. Максим никогда не видел настолько могучих деревьев и недоверчиво ощупал их шершавые липкие стволы.
— Фока, Шалва... Максим, возьмите какие есть ножи — и за мной. Только тихо, не орать и не ругаться, когда на ветку напоретесь. Остальным оставаться здесь, костер не разводить и тоже не шуметь, а то всю операцию провалите.
И он, не ожидая возражений или комментариев, бесшумно направился вдоль дороги, оставаясь в сени деревьев. Темнело очень быстро, и вскоре Максим двигался почти на ощупь, держа полусогнутую руку перед лицом. По ней хлестали ветви, в макушку и другие части тела тыкалась острая хвоя, а ноги постоянно проваливались в невидимые ямки и запинались о корни, однако он молчал, как и остальные «лазутчики». Лес быстро сошел на нет, и все четверо замерли на границе колоссальной проплешины, которая тянулась с востока на запад, упираясь короткой стороной в дорогу. Где-то поблизости и должна была находиться «четырехкрылая машина», а проще говоря, биплан.
В сотне саженей от дороги стало ясно, что на краю опушки действительно притаилось нечто огромное. Там поблескивал огонек, видимый только под определенным углом и с небольшого расстояния. Команда Элизбара подкралась к самому завалу, скрывшему биплан, и Максим различил голоса вражеских летчиков. Говорили те, конечно, по-дольменски — деловито и неспешно, будто на привале в родной стране.
— Ничего не боятся, — прошипел наставник и нервно погладил пистолет. — Вот мы их сейчас...
— Возьмем в плен? — прошептал Фока.
— Сперва пулей угощу, — скривился Элизбар. — Ребята, нам надо разделиться. Фока и Максим — идите с другой стороны. Нападаем дружно, по моему выстрелу. — Он решительно, но таясь, двинулся в обход биплана.
Через несколько минут они окружили мирно беседовавших у костра дольменцев. От их слабого, но жаркого огонька распространялся густой дух жареной дичи, и Максим сглотнул. «Только бы не повредить в свалке тушку», — подумал он. В полусъеденном виде дичь валялась на каком-то странном бачке угловатых форм. Изготовлен тот был явно из металла и напоминал извращенное вражеской конструкторской мыслью ведро.
Фока едва слышно сопел рядом, не мешая Максиму вслушиваться в беседу дольменцев. С некоторым удивлением он понял, что легко понимает речь. Летчики, судя по всему, уже давно обсудили, как им поскорее вернуться на родину, и теперь вспоминали свою военную ставку и похождения прежних дней. Один из голосов, как показалось Максиму, принадлежал женщине, и будущий студент мысленно поразился нравам противника. Неужели их женщины-матери воюют наравне с мужьями?
Как ни настраивался он на активный штурм, выстрел все равно прозвучал, словно гром пушки для фейерверков. Один из врагов вздрогнул и стал валиться лицом в костер, а второй вскочил и схватил пистолет, лежавший тут же на бревне — но поздно, не растерявший бдительности Фока напал на него сзади и моментально сжал руками. В это время остальные налетчики разом выпали из мрака, свирепо скалясь и выкрикивая угрозы. И тут случилось необыкновенное — враг каким-то невероятным образом изогнулся и одновременно ударил Фоку затылком и пяткой. Тот хрюкнул и выпустил добычу, а дольменец вскинул пистолет, целясь в ближайшего противника, и выстрелил.
Шалву не спасла ни увесистая дубина, подобранная им на лесоповале, ни быстрота движений. К тому же в последний момент он как будто замер, не веря в собственное освобождение, а затем с какой-то бесшабашной яростью шагнул навстречу Смерти. Принял участие в схватке и Максим — он ударил по руке врага, выбив оружие. Тут же сражение и закончилось, потому что Фока пришел в себя и могучим ударом по макушке отправил дольменца на кучу хвороста.
— Молодец, ученик! — похвалил его Элизбар. Перезарядив оружие, он поставил ногу на живот летчика и грозно нахмурился, глядя на лицо обездвиженного врага. Летный шлем, смягчивший удар Фоки, слетел с головы дольменца, освободив необычно длинные волосы.
— Ох! — заметил вдруг Фока, озадаченно вертя головой. — Да ведь это баба!
Общее удивление было велико. Элизбар недоверчиво, с каменным лицом ощупал дольменку, как будто находившуюся без сознания, и потер рукояткой пистолета затылок.
— Проблема... — сказал он. — Максим, проведи пока обряд с Шалвой, если он еще жив... Фока — оттащи этого обгорелого с углей, а то уже воняет.
Мертвый дольменец уже давно дымился, его одежда должна была вот-вот вспыхнуть, и Фока поспешил выполнить приказание, откатив труп подальше от огня. Максим тем временем ощупал Шалву и убедился, что тот не успел умереть — пуля вошла немного выше сердца, застряв в теле несостоявшегося студента. Шалва едва слышно, с хрипом дышал, и Максим с обреченной ясностью понял, что им обоим никуда не деться от освобождения. Ефрема он тоже не надеялся спасти, но тогда над ним не довлело ничье мнение, никто не требовал от него немедленно добить товарища, хотя это был бы единственно разумный и милосердный поступок.
Пистолет налился в руке невероятной тяжестью, стал каким-то липким и скользким, но Максим все-таки сумел поднять его — ненамного, лишь бы направить дуло в то место Шалвовой груди, где под ребрами трепыхалось еще живое сердце.
— Ну, давай же, парень, — нетерпеливо сказал Элизбар.
— Именем Его Величества, исполняя волю предков и букву уложений, избавляя от бесплодных страданий... — Он дочитал формулу, зажмурился и спустил курок. Оружие дернулось, словно ожившая на мгновение металлическая крыса, и выпустило клуб вонючего порохового дымка. Когда он решился открыть глаза, Шалва был мертв. Соратники тем временем ухитрились с помощью пинков привести дольменку в чувство, предварительно связав ей ноги и руки.
Та задергалась, словно дождевой червь между пальцами рыбака, и выдала лавину слов, настолько грубых, что Максим испугался за ее жизнь. Впрочем, он тут же сообразил, что никто, кроме него, не понял уничижительного смысла тирады, а передавать его он не стал.
— Злится, — удовлетворенно заметил наставник. — Максим, ты вроде понимаешь по-дольменски... Я читал твой школьный аттестат. Переведи, что она тут сказала.
— Умереть нам всем от старости, остаться бездетными, сгореть на Солнце, отведать Тьмы... — смягчил реплики авиаторши Максим. — Ничего конкретного, обычные проклятия. Про половые органы у нее неплохо получилось.
— Умереть от старости? Сильно сказано, — похвалил Элизбар.
Он возложил ладонь на бок биплана и окинул массивную тушу воздушного аппарата восхищенным взором. В ночном мраке проглядывала только малая часть обшивки, красноватая в отблесках угасающего костра. Как видно, обретение этого деревянно-металлического монстра всколыхнуло эмоции наставника до самого дна, и его обычная мрачная отчужденность сменилась детской восторженностью.
— Фока, двигай за остальными, — приказал он. — Акакий умеет обращаться с мобилем, путь прикатит его сюда. Да смотрите там, не врежьтесь в дерево!


0

Страницы: << < 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, > >>

Другие книги серии «СК»

Плюшевые самураи  /  Изумрудная сеть  /  Замкнутое пространство