Главная Контакты

Новости
из типографии

Новости

18.08.2017
Будет праздник, будет и парад
Министр культуры выбила бюджет на празднование годовщины Израиля
17.08.2017
Захоронение с древними гробницами обнаружили в Египте
Археологи обнаружили в южной части Египта три гробницы, возраст которых
14.08.2017
Звезду фильма "Любовь и голуби" приковало к постели
После перенесенного несколько лет назад инфаркта Состояние здоровья известной актрисы
08.08.2017
Археологи нашли потерянный дом апостолов Иисуса Христа
Израильские археологи нашли потерянный римский город Юлия — дом трех
07.08.2017
Галь Гадот сыграет в продолжении "Чудо-женщины"
Знаменитый образ «Чудо-женщины» израильской актрисы Галь Гадот появится в новом
Все культурные новости
 

Замкнутое пространство, Алексей Смирнов

Книги >  Серия «СК»

ISBN 9984-9872-2-1
368 страниц
130х200 мм
Твёрдый переплёт

Творчество Алексея Смирнова выделяется нестандартными поворотами казалось бы обычных событий; о чём бы он ни писал, можете быть уверены — финал вы не угадаете, да и герои окажутся вовсе не такими, как вы о них думали. Всё — обман, игра, но игра настолько увлекательная и выведенная с такой виртуозностью, что аж дух захватывает.
В этой трилогии собраны произведения, не связанные меж собой, на первый взгляд, но и это — часть игры, правила которой не принять невозможно.
В книгу вошли произведения «Сибирский послушник», «Лето никогда», Пограничная крепость", ранее издававшиеся, но под одной обложкой — никогда.

АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ
ЗАМКНУТОЕ ПРОСТРАНСТВО

Михалковым: Отцу, Сыну и Третьему, что меж ними

Часть первая
Р Е З Е Р В И С Т Ы

1

— Un, deux, trois, il ne chantera pas; quatre, cinq, six, buvons du cassis. Il m’a dit qu’elle etait partie, et m’a demande si je le savais. Je lui ai repondu qu’un jour de canicule dans le Bois de Vincennes elle reviendrait peut-etre avec un autre vagabond aux yeux bleus et mandibule carree. Tu es si beau dans ton manteau que je fremis, puis rougis. Tu n’as rien vu, tu n’as rien su. Je suis assis dans mon logis. Je voulais que tu susses cette nouvelle sur elle.1
Так передразнивал Швейцер отца Таврикия, который десять минут назад покончил с французским языком и перешел к точным наукам. Склонившись над тетрадью, Швейцер улыбался себе под нос и еле слышно, к большому удовольствию соседа по парте, бубнил бессмысленный монолог, изощряясь в изящной словесности. Его прозвали Куколкой, так как все в нем было точеное и ладное: точеное лицо, то есть скулы и нос, точеная шея, точеный стан. Он мог бы сойти за танцора из старинных часов с завитушками и музыкой.
Швейцера ужалили пером.
Перо было настоящее, гусиное. Считалось, что старинные письменные принадлежности развивают в воспитанниках прилежание — и не только его. Одно дело — бездумно ударить по клавише, совсем другое — самостоятельно вывести каждую черточку и штрих. Доктор Мамонтов утверждал, что письмо пером формирует дополнительные связи между пальцами и мозговой корой, а мелкие движения вообще развивают умственные способности.
Швейцер сложил ладонь лодочкой и, не глядя, завел руку за спину. В ладонь упал бумажный шарик; Швейцер быстро прикрыл его тетрадью и преданно посмотрел на отца Таврикия. Тот ничего не видел и монотонно продолжал урок, излагая основы тригонометрии.
Сидевший рядом Остудин — въедливый тип с лошадиным лицом — присмотрелся и толкнул Швейцера локтем.
— Что там у вас, Куколка? — спросил он шепотом.
— Обождите, сейчас разверну.
То и дело поглядывая на учителя, Швейцер двумя пальцами размял бумажку. Потом приподнял тетрадь и прочитал записку. Там были всего два слова: «В полночь».
— Ну, что?
— Не суйтесь, Остудин, это личное.
Сосед по парте пренебрежительно хмыкнул и отвернулся. Делая вид, будто содержание записки ему ничуть не интересно, он поправил сюртук, смахнул подозрительную пылинку, переложил тетради и книги. Но в конце концов не выдержал:
— Подумаешь! Я и без вас знаю, о чем там сказано. И кто написал.
— Знаете — так помалкивайте, — буркнул Швейцер. Ему стало неуютно, потому что Остудин не был посвященным и знать ничего не мог. А если он все-таки знает, то знать может кто угодно.
Через минуту, не в силах вынести неопределенность, Швейцер смягчился:
— Кто же вам сообщил? — спросил он, не поворачивая головы.
— Кох, — мгновенно отозвался Остудин, которому тоже не хотелось молчать. Он не искал ссоры — напротив, всячески выказывал заботу об общей пользе.
«Значит, правда», — подумал Швейцер и обернулся, ища глазами предателя. Дородный Кох, у которого даже юношеские прыщи были налиты преизбыточным здоровьем, ни о чем не подозревал и сосредоточенно выводил синусы и тангенсы.
— Успокойтесь, Куколка, — прошептал Остудин. — Он не умышленно. Я случайно застиг его за приготовлением смеси.
— Остудин, чем вы заняты? — послышался голос отца Таврикия.
Учитель, сверкая очками, стоял лицом к классу и пристально смотрел на обоих.
— О чем вы сейчас говорили с вашим товарищем?
— Ни о чем, господин учитель… — Остудин встал и вытянул руки по швам.
Таврикий приблизился, коснулся указкой учебников и тетрадей, поворошил. Очевидной крамолы не было, и он сделал шаг назад, наступая на рясу, которая была ему не по росту. Учитель был невысок и мало следил за собой, все больше за другими. Он имел странную манеру отставлять при ходьбе правую руку, пальцы которой были вечно испачканы чернилами. Швейцеру они иногда снились.
— Итак, мы выбрали пи-квадрат, — заявил он с сомнением, вспоминая, о чем говорил до того.
Ряса зашуршала по полу, отец Таврикий пошел к доске. Мелок в его руке выглядел угрожающе, словно учитель собирался им что-то прижечь.
Швейцер, глядя прямо перед собой, пробормотал одними губами:
— Молчите. Вы ставите нас под удар.
— Слово чести, — выдохнул Остудин и обмакнул перо. От волнения он промахнулся мимо чернильницы.
Сосед негодующе вздохнул.
Кох тем временем спокойно царапал в своей тетради. С этим болтуном связались только потому, что ему не было равных в химии. И в сплетнях, если не считать Остудина, но тот человек вообще конченый. Остудин сказал, что застал его за приготовлением смеси: слово «смесь» означало, что Кох, пойманный на месте преступления, мгновенно признался во всем. Возможно, даже не будучи спрошен. Причем тут возможно — наверняка! Мало ли что он стряпал.
— Швейцер! — У отца Таврикия еще оставались смутные подозрения. — Ступайте к доске! Изобразите то, что я сейчас объяснил, в графическом виде.
Швейцер поклонился и взял мел.
Уверенными, размашистыми штрихами он начертил оси координат. Таврикий, довольный его движениями, стоял за спиной и молча смотрел, как доска покрывается кривыми значками. Швейцер украдкой взглянул на настенные часы: еще две минуты — и в коридоре зазвучит запись церковного хора: большая перемена. Он никогда не понимал, почему сугубо светское образование должно сопровождаться ангельским пением, но это непонимание происходило исключительно из того факта, что Швейцер — как и никто из его сверстников — никогда не задавался подобным вопросом.
— Очень хорошо, — послышался голос отца Таврикия. — Не знаю, Швейцер, чем занята ваша голова, но материалом вы владеете блестяще.
Швейцер опять поклонился — отрывисто, так что каштановая прядь упала ему на глаза. Он откинул ее гордым взмахом головы, и учитель подумал, что чрезмерная грациозность жестов не слишком желательна в закрытом заведении для молодых людей. В это мгновение грянул хор, возвещая свободу и сообщая фигуре Швейцера новую привлекательность.
Отец Таврикий решил упредить соблазн и не задерживать класс.
— Свободны, — бросил он, вытирая руки тряпкой, от которой ладони становились еще белее, будто тронутые снежным пушком проказы.
...На перемене воспитанники прохаживались парами. Швейцер успел отозвать Коха в сторону, взял его под локоть и медленно повел в направлении гимнастического зала.
— Кох, как вы могли? — спросил он негромко и стиснул руку товарища.
Тот притворился непонимающим:
— О чем вы?..
— Вы прекрасно знаете, о чем! Остудину все известно. Может быть, вас кто-нибудь еще видел?
— Нет, больше никто, — облегченно ответил Кох, радуясь, что может так сказать, не покривив душой. — Он застал меня врасплох. Я уже процеживал через вату...
Но Швейцер разгневался еще больше:
— И только? Зачем же было рассказывать? Ведь он не мог догадаться!
На это у Коха не нашлось ответа. Он с напускной веселостью пожал плечами и виновато посмотрел на Швейцера.
Какое-то время они прохаживались молча. Их вид говорил за себя, и всякая конспирация становилась напрасной. Даже самый слабый физиономист легко мог понять, что что-то затевается. На их счастье, в коридоре не было педагогов: во время большой перемены учителя собирались в канцелярии. Там пили чай, знакомились с последними сводками, пришедшими по секретным каналам, обсуждали утренние дела.
— Нам придется принять Остудина, — решил, наконец, Швейцер.
— Может быть, он еще откажется...
— Остудин?! — фыркнул Швейцер. — Только не этот. Нет, обязательно нужно, чтобы Остудин участвовал. Тогда ему придется держать язык за зубами...
Говоря так, он понимал, что его надежды не выдерживают критики.
— Вы слышали новость? — Кох, меняя неприятную тему, подался к уху соседа. — Ходят слухи, что поймали Раевского.
Швейцер остановился и вытаращил глаза:
— Да что вы говорите!
— Все уже знают и судачат. Мне сказал Вустин.
— Он что, видел его?
— В том-то и дело, что видел. Это было ранним утром, Вустин проснулся и пошел по надобности. И случайно выглянул в окно, а там... — и Кох замолчал.
— Ну же! — Швейцер нетерпеливо дернул его за сюртук.
— Его вели через двор, — Кох говорил еле слышно, слова тонули в церковном песнопении. — Очень быстро. С ним были Савватий, Таврикий, доктор Мамонтов, Саллюстий и охрана, конечно. Они держали его под прицелом.
— Это меняет все дело! — пробормотал Швейцер. — Теперь нам не дадут ступить ни шагу. Наверно, придется отменить сходку.
— Да полно! — огорчился Кох. — Никто ничего не пронюхает. Не выставят же они посты в клозете. Будем заходить с интервалами в полчаса, в разные кабинки, а плошку — ногой, под перекрытия...
Но его товарищ был занят другими мыслями.
— Вы говорите, ранним утром, — произнес он задумчиво. — Почему же нам не объявили? Случай-то исключительный! Вы помните, чтоб кто-нибудь убегал?
— Столько же, сколько и вы. Это же было до нас! Только сплетни.
— Верно, только сплетни. Два случая, и в обоих — как в воду канули. А на собрании сказали, что ими завладел Враг. Никто и не подумал усомниться.
— Так вы думаете... — Кох сообразил только сейчас. — Вы считаете, что их... тоже так, как Раевского, тайно...
Швейцер очнулся:
— Слушайте, Кох! Самое ужасное, что я говорю об этом с вами, — он сделал ударение на последнем слове. — Не обижайтесь, но ваша способность хранить секреты превращает вас в опасного собеседника. Я ничего не считаю. Возможно, что здесь совсем другой случай. Может быть, нам сообщат после... за трапезой или в проповеди. Я не исключаю, что Вустину вообще все это приснилось. Или он попросту лжет... За ним такое водится. Вы знаете, о чем он мне недавно рассказывал?
Кох отрицательно покачал головой.
— О лазе! Он утверждал, будто знает, где лаз! Но где — не говорит.
Швейцер, видя отвисшую челюсть Коха, мгновенно пожалел о своих словах. До чего же он непоследователен. Ведь две секунды назад он обвинял того в излишней болтливости.
На его счастье, Кох не поверил.
— Чепуха, — рассмеялся он, немного подумав. — Нашел — и не заглянул? Вустин — недалекий человек. Поэтому он сильно переживает и хочет выделиться, но не способен сочинить ничего своего. Вот и взял готовую легенду... Да, если так, то он вполне мог выдумать и Раевского!
— Вполне вероятно, — согласился Швейцер.
Он попытался представить тайгу, простиравшуюся за Оградой. Сотни километров отравленной чащи, кишащей лазутчиками Врага. Тысячи километров до ближайшего Острова. Ядовитые ягоды, хищные грибы, полчища нежити. Гнус, успешно переживший катаклизмы и с переменным успехом травленный, осатанелое зверье, бездонные топи. Даже если допустить, что лаз не выдумка и существует на деле, то ни один лицеист, пребывающий в здравом уме — Кох не прав — не отважится им воспользоваться, разве что одурманенный Врагом, который день ото дня наглеет и рвется к последнему оплоту умирающей старины. Тем паче был невозможен Раевский, продирающийся сквозь заросли, отбивающийся жалкой палкой. Нет, подумал Швейцер, это как раз возможно. Гораздо труднее вообразить, что Раевский остался жив после этих злоключений. Что кто-то его обнаружил и вернул. Когда им объявили, что Раевского взял неприятель — причем сказали это категорично, ни на секунду не допуская возможности побега, — то мысленно все попрощались с товарищем, одновременно проникаясь глубоким страхом. Каждый решил про себя, что не зря их пугали последними временами — похоже, что все это правда, и даже Ограда не остановила похитителей. Вот-вот она падет...
Была и другая вероятность. Враг ловок и коварен, ему ничего не стоило сделать с Раевским нечто такое, о чем и подумать-то нельзя. Например, превратить его в шпиона, перевербовать, сглазить. Или проще: загипнотизировать и послать обратно с тайным, ужасным поручением. В положенное время Раевский, порабощенный сомнамбулизмом, последует программе и нанесет Лицею непоправимый ущерб. Если Вустин действительно что-то видел, то только этими соображениями можно объяснить конвой и секретность. Тогда Раевского, который, может быть, уже и не Раевский, отправили...
— В карцер, — Швейцер забылся и заговорил вслух.
— Что-что?
Голос, ответивший ему, принадлежал не Коху. Швейцер проснулся, поднял глаза и увидел ректора. Отец Савватий как раз проходил мимо и остановился, заинтересованный потерянным видом лицеиста. Тут Швейцер открыл и другое: Кох куда-то пропал, и он расхаживает по коридору один, нарушая правила внутреннего распорядка.
— Вы нездоровы?
Швейцер побледнел: только не это. Он лишь недавно оправился от новой заразы, насланной Врагом то ли в лучах, то ли в бесшумном бактериологическом снаряде.
Отец Савватий положил руку ему на плечо. Ректор был огромен и тучен, лицом же похож на льва. Седая грива переходила в густую сивую бороду, и лица, черты которого по контрасту были очень мелкими, оставалось мало. Оно заключалось в аккуратный мохнатый шар, чью линию портили оттопыренные волосатые уши.
— Пойдемте со мной, Швейцер, — приказал ректор, не давая тому времени ответить, что все в порядке и нет никаких оснований опасаться очередной болезни.
— Сейчас начнется урок, — пролепетал Швейцер, и отец Савватий иронически улыбнулся его учебному рвению.
— Похвально, однако, в вашем положении телесная крепость — превыше всего.
При этих словах рука Швейцера невольно подтянулась к животу. Вокруг них с ректором образовалось пустое пространство; он вспомнил картинку из старой книжки, на которой был изображен слепой пират, вручавший бывшему приятелю черную метку. Однокашники сторонились опасной пары, как если бы на Швейцера упала смертная тень. Спорить было нельзя; он покорно двинулся вслед за отцом Савватием, который важно вышагивал впереди и ни секунды не сомневался, что добыча поспешает сзади и ни на шаг не смеет отклониться от флагманского курса.
Они вышли из коридора, спустились под лестницу. В темном углу — в месте, на первый взгляд совершенно непрестижном — располагался смотровой кабинет. Ректор остановился перед дверью и постучал. Испуганный Швейцер все же успел удивиться: ему казалось, что отец Савватий властен беспрепятственно входить, куда ему вздумается.
— Открыто! — послышался голос.
Ректор толкнул дверь, взял Швейцера за плечо и ввел внутрь. При виде их доктор Мамонтов, аккуратнейший и очень симпатичный молодой человек, отложил какую-то учетную книгу и вскинул брови в неподдельном недоумении:

Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, > >>

Другие книги серии «»

В стране грез  /  Амалтея, Парк миров