Главная Контакты

Новости
из типографии

Новости

18.12.2017
Скелет мамонта из Сибири продали за полмиллиона евро
Древний скелет шерстистого мамонта ушел с молотка аукциона во французском
17.12.2017
EАЕК и "Международный Гилель" готовятся к сотрудничеству
Организации разработают обширный план сотрудничества на 2018 год для развития
15.12.2017
"Нелюбовь" Звягинцева вошла в шорт-лист "Оскар"
9 фильмов из Венгрии, Германии, России, Израиля, Ливана, Сенегала, Чили,
15.12.2017
Валентина Гафта прооперировали
По словам сотрудника театра, операция была необходима из-за проблем актёра
14.12.2017
Актёр Валентин Гафт попал в больницу
Согласно предоставленной в СМИ информации, госпитализация потребовалась после паления актёра
Все культурные новости

ISBN 978-9984-816-11-1
400 страниц
130х200 мм
твёрдый переплёт

Иллюстрация: Елена Ермакова

Широко разрекламированный полет к Юпитеру длится в штатном режиме считанные минуты после выхода космического аппарата на стартовую орбиту. Экипаж отрезан от управления кораблем и от связи с Землей. В эфире космонавты слышат рабочие переговоры между Центром управления и якобы собственным бортом, а их полетный позывной — «Данайцы» — используют неизвестные, которые не просто позаимствовали их имена, но симулируют и их голоса.

Андрей Хуснутдинов
«Данайцы»


АВТОРСКОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

По джентльменскому соглашению между автором и человеком, сообщившим ему о существовании Проекта и предложившим использовать свой рассказ в качестве сюжетной канвы для «беллетризованного изложения», роман — буде таковой состоится — не должен быть препровожден никаким комментарием. Условие это следовало за целым рядом других. В число их Свидетель (назовем его так) заносил свое право изымать из текста куски, которые покажутся ему либо чересчур коррелирующими с действительностью, либо не связанными с нею вовсе. Однако достопамятный день 12 апреля 20…1 года, сведший за праздничным столом автора и Свидетеля, оказался единственным днем, когда они видели друг друга. Год спустя, 12 апреля 20…2 года, Свидетель позвонил автору с вопросом о «продвижении» текста, а так как автор к тому времени успел благополучно забыть о застольной беседе (да и, по правде говоря, не сразу мог вспомнить звонившего), разговор тем и кончился. И если бы не ясные нотки облегчения, явившиеся в голосе Свидетеля после того, как он узнал о состоянии дел с беллетризованным изложением его «пьяного бреда», если бы не поспешность, с какой он стал прощаться, — кто знает, быть может, не было бы и романа. Но роман вот он.
Метод письма, заданный volens-nolens Свидетелем его требованием не слишком соотноситься с реальностью и не слишком бежать ее, оказался плодотворным, но некоторые вещи поэтому не вошли в роман. Не вошло — как «чересчур соотносящееся» — упоминание о том, что ЭПАС, совместный полет «Аполлона» с «Союзом-19» в июле 1975-го, был всего лишь пробным камнем Проекта. Не вошла и информация о том, что слухи о Проекте, просочившиеся в западную печать, вовремя и соответствующим образом скорректированные, вылились не в критику Проекта, но в критику американской лунной программы, якобы фальсифицированной. Кстати, именно существованием Проекта, а не провальными испытаниями новой ракеты-носителя и не утратой Брежневым интереса к лунной гонке, Свидетель объяснял сворачивание Советским Союзом подготовки пилотируемого полета к Луне — на то был секретный пакт с НАСА. Гагарин, всю жизнь грезивший Луной и незадолго до катастрофы в 1968-м вдруг заговоривший о полете на Марс, погиб только потому, что отказался участвовать в Проекте. Его смерть Свидетель связывал с убийством Кеннеди-младшего в том же году, — оговариваясь, впрочем, что это его личная версия, которая требует уточнений.
И последнее. Сейчас, по прошествии некоторого достаточного времени, у автора вызывает легкую оторопь тот факт, что один человек — женщина — мог спутать карты военным, но даже сейчас автор не склонен подвергать сомнению подлинность события, столь безответственно переложенного ему Свидетелем. Да впрочем, это и не его, автора, дело.




Глава I
Timeo Danaos…

С самого детства мне везло в том, что называется быть виноватым без вины. С самого детства я привык к тому, что если у кого-нибудь из моих друзей — или недругов — оказывался разбитый нос, я узнавал об этом нередко из тех же уст, что предъявляли мне обвинение в содеянном. При всем при том у меня не было репутации хулигана. Или, напротив, я не был настолько безволен, чтобы ходить в козлах отпущения. Это было что-то вроде судьбы.
У нас в университете рассказывали такую историю. Одна студентка вышла замуж за человека, которого убили на следующий день после свадьбы. Какое-то время спустя погибший муж стал являться ей во сне. Несчастная обращалась к врачам, но те либо прописывали ей лошадиные дозы снотворного, либо квалифицировали ее кошмары «естественной компенсаторной реакцией». Она завела себе нового друга, она пыталась спать при включенном свете, пыталась не спать вообще — все без толку. И вот однажды, явившись в очередном кошмаре, погибший жених назначает ей свидание. Условия свидания таковы: на следующий день она должна прийти в определенное время к известному месту, где он будет ждать ее в черном костюме, с букетом роз. На следующий день она пересказывает этот сон подругам, которые, конечно, советуют ей никуда не ходить и даже заявляют, что никуда не пустят ее. Однако незадолго до назначенного часа она убегает от них. Она ловит такси и едет на свидание. У нее истерика. Она отпускает машину недалеко от условленного места и бежит через дорогу. Тут ее насмерть сбивает грузовик. Одни очевидцы трагедии — а это чуть не половина университета — божатся, будто бы видели в толпе кого-то в черной паре, с букетом роз, а другие — вторая половина — утверждают, что черный автомобиль, послуживший причиной несчастья, якобы принадлежал некоему цветочнику и перевозил розы.
История эта здорово отдает мистификацией, однако я почему-то склонен верить ей. Несмотря на то, что, как затем выяснилось, речь в ней идет о моей жене.
С Юлией мы познакомились много позже. Историю эту она знала не хуже моего. И не меньше меня была удивлена, когда буквально накануне старта один из моих университетских приятелей — ее однокурсник, не знавший, однако, что мы женаты — в телефонном разговоре открыл мне имя несчастной вдовы…
 — Тебя сбивала машина? — спросил я ее.
 — Нет.
 — Ты была замужем?
 — Нет.
 — Ты что-нибудь понимаешь?
 — Нет. А ты?
А я понимал: судьба…
О чем-то таком, кстати, нас предупреждали психологи. В том смысле, что за полгода до старта психика наша начнет выбрасывать коленца. Но кто ж знал, что будет этот дурацкий телефонный звонок? А за свою психику я был спокоен. Не говоря уже о Юлии.
Единственной душевной патологией того времени следует признать наши мысли о покупке дома. Дома, который останется ждать нас на Земле все долгие двадцать лет… Но, во-первых, те же психологи поддержали нас; во-вторых, решалась проблема наших выходных; в-третьих — мы, наконец, могли начать тратить наш космический гонорар. Теперь в выходные мы садились в машину и ехали на поиски Дома. Как правило, мы ехали на побережье. Как правило, ничего подходящего не было, мы останавливались в какой-нибудь пустующей гостинице, гуляли по мертвым пляжам, покупали домашнее вино в оплетенных бутылях и, в общем, неплохо убивали время.

***
Тот дом мы нашли совершенно случайно. У машины спустило колесо, а в багажнике не оказалось нужного ключа. Разделявшая сосновую рощу дорога была пустынна. Охрану тогда уже не посылали за нами — от кого нас тут было охранять? Осмотревшись, я заметил, что метрах в десяти позади к шоссе примыкала неширокая просека, мы проскочили ее. Я дал задний ход и свернул на нее. Вглубь рощи уходила подбитая гравием грунтовая дорога. К старой сосне была приколочена заветревшаяся фанерная стрелка. Сам дом — красного ноздреватого кирпича, о двух этажах, с широкими окнами и с оцинкованной четырехскатной крышей — прятался за небольшим холмом, под сенью могучих кленов. Все пространство вокруг него, словно пролившейся краской, было заполнено багряно-золотой листвой, и после однообразного мельтешения сосняка это представлялось каким-то озорством, чудом. Тут же в застывшей огненной гуще листопада тонул белый бельведер и пара шезлонгов. Выйдя из машины, мы осматривались. Из-за деревьев сквозила холодная поверхность моря. Пахло водой и намокшим камнем. Огибая холм, дорога мельчала, и на невидимом, терявшемся ее скончании лежало заклеенное листьями бетонное крыльцо, по которому нужно было не подниматься, а спускаться. Продолжением чуда была табличка, прикрепленная к входной двери: «Продается».
Опоздав постучаться, мы напугали хозяйку, миниатюрную женщину лет шестидесяти, близорукую и подвижную, словно ртуть. Она не слышала, что мы подъехали, и отперла дверь, глядя на часы. В руках у нее был пустой рюкзак и связка ключей. Едва оправившись от испуга, она заулыбалась нам как своим старым знакомым: ни о чем не спрашивая (кроме одного — моих прав, которые просмотрела сощурившись, будто ей предъявляли насекомое), сказала, что мы в самое время, потому что ей нужно на берег, продукты в холодильнике, постели свежие, т. д. и т. п. Мы не успели и рта раскрыть, как связка ключей перекочевала из ее рук в мои, и она, закидывая рюкзак за спину, уже бежала в сторону моря. Мысли о недоразумении не покидали нас до вечера, когда женщина позвонила узнать, как мы устроились. Нет-нет, ни с кем она нас не спутала, она пускает постояльцев, правда, сейчас мертвый сезон, зима не за горами — т. д. и т. п. — и опять бы заговорила меня, если бы я не вспомнил, зачем мы здесь, и не спросил, сколько она просит за дом. Помешкав, она назвала цену. Я ответил: «Хорошо», — и положил трубку. В делах с недвижимостью я уже считал себя докой, цена показалась мне смехотворно низкой: в два, в два с половиной раза меньше того, что обычно просили за такие дома.
Прогулявшись к пасмурному морю, мы с Юлией поужинали тем, что нашли в холодильнике, и легли спать довольно рано, что-то около восьми часов. В два часа ночи я проснулся оттого, что почувствовал, что Юлии нет рядом со мной. И в самом деле: ее половина постели пустовала. Одевшись, я вышел из дома. Входная дверь была не заперта. В свете луны — тяжелом, свинцовом полумраке — рядом с нашей машиной я разглядел другую, черного или, быть может, темно-синего цвета, с зажженными подфарниками. Вокруг дома ходили какие-то люди. У каждого из них был фонарик, благодаря чему я мог без труда пересчитать их — четверо. Они о чем-то говорили между собой, однако я не разбирал отдельных фраз или слов. Тем не менее было очевидно одно: что они прицениваются к дому. Самый рослый из четверки, судя по высоте, на которой порхал его фонарик, был их проводником, ибо фонарик его не только взлетал выше прочих, но и двигался быстрее, вычерчивая в темноте сложные траектории, за его лучом обычно следовали остальные. Я не стал окликать этих людей, но, убедившись, что Юлия не выходила из дома, запер дверь и продолжал искать ее внутри. Я нашел ее в кабинете. Она спала на диване. Разбудив ее, я спросил, почему она ушла из спальни и открыла дверь. Она ничего не ответила мне и отвернулась к стене. Я возвратился на крыльцо и продолжал следить за незнакомцами. Фонарики скучились возле бельведера и, сколько я мог судить, были неподвижны. Раздавалось странное, похожее на шум разрываемой бумаги, приглушенное шарканье. «Да какого черта», — подумал я и решил пойти узнать, чем заняты наши полночные гости. Как-никак, а уже наполовину я чувствовал себя хозяином дома. Не слышать моих шагов по сухой листве незнакомцы не могли, а между тем они ничуть не реагировали на мое приближение. Но это еще куда ни шло. В перекрестном свете фонариков, прикрепленных к колоннам бельведера, я увидел, что они выкапывают в земле прямоугольную яму. Это была могила. Дар речи покинул меня, с открытым ртом я глядел, как яма наполняется бурлящей водой, как методично незнакомцы погружают в нее свои лопаты и, по-прежнему не замечая меня, обмениваются репликами на каком-то неизвестном, лающем языке…
Никогда, ни до, ни после в своей жизни, я не испытывал ничего более гадкого. Быть может, я оттого так подробно и описываю этот кошмар, что отношусь к нему не как к мистическому знамению, но как к действительному происшествию — я не шучу. Да и как относиться к нему иначе, если события следующего дня есть прямое продолжение его — его, и ничего другого, ибо никакой связи между этими событиями и всем, что было накануне, я не вижу.
Начать даже с того, что поутру я и в самом деле не обнаружил Юлии рядом с собой (хотя обычно просыпаюсь первым), а нашел ее сидящей в бельведере. И с каким выражением на лице она встретила меня! Ведь можно было подумать, что я смертельный враг ее и иду к ней не с тем, чтобы пожелать доброго утра, а чтобы ударить ее. Господи, и чего мы только не наговорили друг другу тогда.
Вернувшись в дом, я с грохотом ходил по комнатам, ронял какие-то чернильницы, книги, искал лестницу на второй этаж, но, не находя ее, опять что-то ронял и даже умудрился рассыпать коробку с гвоздями. Во мне боролись несколько взаимоисключающих порывов. Я хотел поскорей уехать из этого чертова дома, но в то же время хотел снова видеть Юлию, хотел мириться с ней и обижать ее, хотел идти искать хозяйку, сбивать цену — в общем, вел себя как ребенок. Юлия ушла на берег, я включил телевизор и листал старые журналы. Чем больше я приходил в себя, тем больше был готов сгореть со стыда. Впервые со вчерашнего появилось солнце. На одном из шезлонгов сидела огромная чайка. Я прочел от корки до корки статью о выращивании тепличных помидоров, запер дом и тоже пошел к морю.
Было солнечно и свежо. По дороге я придумал целую извинительную речь, но не успел показаться из-за деревьев по-над берегом, как все слова этой речи вылетели у меня из головы. Я увидел, что Юлия прогуливается по пляжу с каким-то молодым человеком. Обращаясь к ней, молодой человек то и дело дотрагивался пальцами до ее локтя. Карман его черной штормовки оттопыривала бутылка пива. Улыбаясь, Юлия подбрасывала на ладони кусок янтаря. Из-за шума волн я не слышал, о чем они говорят, но видел, что всякое обращение молодого человека к Юлии является только прелюдией к тому, чтобы он снова мог коснуться ее локтя. По-настоящему, однако, в этой сцене меня обеспокоило нечто другое. В движениях Юлии чувствовалась скованность. Это был не страх, не волнение, но некое затаенное ожидание. В сочетании с улыбкой, с ее особой манерой поджимать губы, это ожидание могло читаться как угодно — как обещание, например, и, судя по всему, так и расценивалось молодым человеком.
В следующую секунду, подумав о том, что череда моих мистических переживаний благополучно продолжается, я отступил за деревья. Спутник Юлии — во всяком случае, на таком расстоянии — был как две капли воды похож на одного ее друга детства, которого я хорошо знал. На всех ее школьных фотографиях они сидят либо на соседних стульях, либо стоят плечом к плечу. Она сохранила его письма, которых не скрывала от меня, но, странное дело, на всех конвертах был замазан обратный адрес и имя отправителя. Помню и другое его послание: распиленное пополам издание «Ромео и Джульетты» со зловещими ржавыми пятнами на корешке и обрывавшейся надписью на титуле: «Дорогому…». Юлия приглашала его к нам в Центр, три или четыре раза мы ужинали вместе, но я не припомню, чтобы хоть раз она и ее гость обратились друг к другу по имени. Я жалел беднягу и злился на нее — не потому что ревновал, а потому что она продолжала поддерживать в нем надежду. Он напоминал мне больного разгримированного клоуна, который пытается смешить прохожих. Я видел траур под его ногтями, пятна и складки на его костюме, видел, как быстро краснеет от выпитого его лицо, и мне начинало казаться, что вслед за Юлией я тоже включаюсь в этот постыдный балаган. Однако больше всего меня раздражала его манера ни с того ни с сего задерживать ложку и снимать пальцами с губ что-то невидимое. Я как-то поинтересовался у Юлии, что значат сии фокусы с ложкой, на что она ответила, что это собачья шерсть и что он держит дома водолаза. Не знаю, добивала она его или жалела, а только немного времени спустя он погиб в пьяной драке. Она отлучалась к нему на похороны и сидела у гроба. И вот теперь я не смел казать носа из-за деревьев, потому что знал: стоит мне появиться на пляже, как повторится какая-нибудь сцена ужина, чего доброго еще, у этого пляжного Казановы окажутся грязные ногти.
Я возвратился в дом. Вся давешняя гадость поднималась во мне. Юлия пришла получасом позже с бутылкой пива. Мы опять поругались. В этот раз я собирался куда-то ехать и даже завел машину. Не знаю, какая муха меня укусила, но теперь уже ничуть не совестно мне было вменять Юлии в вину ее несчастного одноклассника.
Приготовив обед, она в одиночку поела и снова ушла в бельведер. Раздался звонок. Это был автомеханик. Хозяйка дома передала ему, что у меня проколото колесо, он был готов приехать подлатать его. Я не помнил, чтобы говорил хозяйке про колесо, но, конечно, ничего не возражал против подобной услуги.
Некоторое время спустя к дому подкатил обшарпанный фургончик. Механик, оказавшийся пышноусым мощным стариком с прокопченной шеей и с погашенной трубкой в зубах, без лишних слов направился к моему авто и стал откручивать спущенное колесо. На мое приветствие старик только выставил подбородок. Сняв колесо, он крикнул в направлении фургончика: «Карл! ». Внутри фургончика стукнуло, задняя дверца его отворилась, и я увидел того самого молодого человека, что гулял с Юлией по пляжу. Это был сын механика. Карман его штормовки по-прежнему оттягивала бутылка пива. Вблизи, конечно, он и грамма не походил на одноклассника Юлии. Не поздоровавшись со мной и, похоже, вовсе меня не заметив, он подхватил колесо и унес его в фургончик. Старик вынул изо рта трубку и подкурил сигарету. Через пять минут все было готово. Карл подкатил колесо к отцу, а мне протянул черный гвоздь, прибавив:
 — Возвращайтесь другой дорогой.
 — Иди, — сказал ему отец, потушил окурок, сунул в зубы трубку и стал навинчивать колесо обратно на ось.
Карл развернулся, и в этот момент некая неуловимая метаморфоза изуродовала его фигуру. Он клоунски, юродиво сгорбился, голова его ушла в плечи, будто он приготовился к удару. Завороженно и даже с некоторой опаской я смотрел, как он достает из кармана бутылку и крадется к бельведеру… Старик начиркал на мятом листке счет и с явным неудовольствием протянул его мне. «Недурно», — подумал я. С такими вот листками ко мне иногда обращаются на улице глухонемые.
 — Наличными, — добавил старик.
Я подал ему купюру, при виде которой у него зашевелились усы и трубка накренилась так, что мне стало видно опаленное дно ее чашки.
 — У меня нет сдачи.
 — И не нужно. Тут вам еще за две бутылки пива. И поторопите Карла.
 — Карл! — заорал старик, пряча деньги и пятясь к фургончику. — Карл, чтоб тебя! Поехали!..
Полпути от бельведера к машине Карл проделал бегом, но перешел на шаг, этакий салонный аллюр, и, прежде чем запрыгнуть в кабину, с напускной учтивостью поклонился мне. Фургончик чихнул, с урчанием выбрался на дорогу и пропал за холмом. Юлия по-прежнему не выходила из бельведера. Делая вид, будто осматриваю дом, пару раз я подходил к бельведеру, но она не подумала и обернуться в мою сторону. На рукаве ее свитера темнело мокрое пятно, открытая бутылка пива стояла на рассохшемся столике.
Вернувшись в дом, я взял из холодильника вторую бутылку, пошел к морю и бродил по обнажившимся мелям. «И черт с тобой, — шептал я, — и черт с тобой…»
Это, конечно, сейчас, так сказать, с высоты положения я могу объяснять себя. Это сейчас я знаю, что все наши скандалы объединялись одной простой схемой: я был рупором возмущения не столько своего, сколько возмущения Юлии, собственным горлом я доказывал ей ее же правоту. Но чего я не могу понять до сих пор, так это того, как не ясно нам было тогда, что не дом мы выбираем себе, не то, что будет ждать нас двадцать лет — Господи, и на какую только высокопарную ложь мы не были способны, — а то, что будет напоминать о нас, памятник. Двадцать лет! Да что мы могли знать о столь чудовищном сроке? Что мы знаем о нем теперь? А вот когда нас впервые припекло по-настоящему — у нашего собственного дома, — вот тогда мы и стали хвататься за то, что случилось у нас под руками: за Карла, за одноклассников, за ревность, за бутылки. Впрочем, и тут, если можно так сказать, мы старались соблюсти приличия. Более того, когда все наши нехитрые декорации уже трещали по швам, и правда какой-то фантастической тенью пёрла на нас, мы шли в соблюдении этих приличий до конца. Ведь мы все-таки купили дом. Оговаривая детали сделки с хозяйкой, я не раз хотел спросить ее, зачем нужно было разбрасывать гвозди на дороге, разве не существовало других способов привлечения покупателей? — но, конечно, так и не решился. Не было бы гвоздя в колесе, не было бы и сделки. Все тут явилось на своих местах. И я соблюдал приличия. И даже после того как, не моргнув глазом, эта ведьма отвергла последнюю мою просьбу — показать лестницу на второй этаж, которого я еще не смотрел, — я только понимающе улыбнулся. Потому что «никакой лестницы и, уж подавно, никакого второго этажа для вас не должно существовать. Забудьте об этом. Да это и не учитывалось в цене».
Вечером того же дня мы тихо справили новоселье — какой-то бакенщик на пляже, видя, как я брожу по отмелям с бутылкой пива, неожиданно предложил мне шампанского. Тоже, между прочим, по смехотворной цене.
***
День старта выдался как на картинке. В небе было ни облачка. На смотровой площадке играл духовой оркестр. Из пожарной машины зачем-то поливали жухлую траву вокруг площадки, отчего пахло размокшим огородом. Телевизионщики препирались с пожарниками — вода попадала на аппаратуру. Из толпы, помалу шалевшей от весеннего солнца и безделья, нам кричали прощальные глупости, которых мы почти не слышали из-за оркестра, и бросали букеты цветов, от которых ветер доставлял одни хрустящие оболочки. Кругом нас лежала такая огромная и плоская степь, что, казалось, дальше нее уже нет никакой земли.
Пока мы не сели в белоснежный, разряженный свадебными ленточками автобус космодромной службы, я и думать об этом не думал, но когда толпа на смотровой площадке показалась нам мерцающей жижей и впереди стал расти колоссальный сталагмит ракеты на стартовом столе, я не выдержал, взялся рассказывать Юлии свой сегодняшний сон. Ей-богу, не понимаю, что на меня нашло. Ей мешал шлем скафандра, она не с первого слова расслышала меня, нахмурилась: «Что? » — а я, вместо того чтоб замять разговор, подвинулся ближе… Все последнее время мы жили среди нескончаемого праздника — пресс-конференции, банкеты с присутствием первых особ, телевидение, охи-ахи (мол, как же мы, несчастные, выдюжим столько), вокруг нас, как вокруг рождественской елки, шло постоянное застолье, — но, видимо, любая деятельность, и самая праздничная, требует недолгого забвения своего. Вот и приснился мне этот сон, вот и стал я наушничать Юлии о том, что облететь Юпитер должна не наша ракета-красавица, а затхлый подвал с населяющими его подозрительными личностями, и что мы с Юлией — одни из членов подвальной братии, такие же подозрительные личности.
 — И что? — спросила она, когда я кончил свой рассказ. Губы ее поджались и побледнели.
Я отодвинулся от нее.
 — Ничего.
До стартовой площадки мы больше не проронили ни слова. Команда сопровождения деликатно помалкивала, все как один глядели в окна, на то, как неподалеку от автобуса тащило по полю сорванное полотно плаката. «Впервые… Солнечной… умоем…» — удалось рассмотреть мне на плакате, прежде чем его швырнуло под колеса автобусу. «Умоем», — это, сколько я мог понять, относилось к американцам, осуществившим свой запуск тремя днями раньше, но с более скромными намерениями — с высадкой, по-моему, на Марсе.
По выходе из автобуса — сопровождавшие остались внутри, а до трибунки «помпезной» комиссии предстояло топать метров сто — Юлия шепнула мне:
 — Вот вечно у тебя так, не можешь… Оставь! — и вытащила свой локоть из моих пальцев.
Некоторое время мы так и шли — она с занесенным локтем, а я позади на полшага с раскрытой ладонью.
Члены комиссии были знакомые все лица, свадебные генералы, ястребы-пердуны, трясли нам руки так, будто от этого зависело их повышение по службе. И что удивительно: тысячу раз я воображал себе эти минуты перед стартом, что и говорить, волновался до глубины души, а наступило время, и — ничего. Не было во мне не то что грусти, а даже обычного человеческого волнения не было, смотрел я на побледневшую Юлию, на пердунов, ворковавших ей о чем-то в три рта, поглядывал и смешно мне делалось, что хоть опускай забрало.
Это уже потом, во втором или в третьем лифте, когда земля расстелилась под нами, словно на журнальном столике, когда ничего не стало слышно, кроме порывистого завывания ветра, когда белоснежный, бесшумный наш автобус двинулся обратной дорогой, и мы увидели, какой он крохотный, а толпы на смотровой площадке не могли разглядеть и вовсе — молочная дымка уже покрывала ту часть Земли, — вот только тогда до меня дошло, что происходит на самом деле, и только тогда я мог почувствовать, что сообразно движению лифта как будто нечто истончается и пропадает во мне самом — так же, как пропадал в молочной дымке наш белоснежный, бесшумный автобус.

***
Несмотря на то что это был первый наш старт (исключая тренировочные), одна вещь не нравилась мне уже давно — что крохотные иллюминаторы посадочной капсулы открывали вид лишь на глухую полость головного обтекателя. Было душно и, если сидеть неподвижно, чувствовалось, как огромная масса ракеты перемещается из стороны в сторону.
Час, а то и больше, мы просидели в тишине. Времени этого, по моим расчетам, было достаточно, чтобы все находившиеся на стартовой площадке разошлись по укрытиям и ЦУП объявил предстартовую готовность. Но, видимо, еще оставалась какая-то ручная работа. Подняв в очередной раз взгляд к иллюминаторам, я не поверил своим глазам: на одном из створов примостилась желтая бабочка. Как она забралась на такую высоту, в ветер, как смогла незамеченной прошмыгнуть в люк? Я постучал по бронированному стеклу, вынуждая нашу случайную гостью искать убежища. Бабочка пропала, не видно было и взмаха крыльев, просто ее не стало, и все.
 — «Данайцы», «Данайцы», — послышался наконец в наушниках голос руководителя полета. («Данайцы» — это наши позывные и, полагаю, инициатива кого-нибудь из ястребов-пердунов, не чуждых героической романтики.) — «Данайцы», даю обратный отсчет.
Я хотел почесать подбородок, но только стукнул себя по стеклу забрала.
Юлия нащупала мою руку. Перевернув ладонь, я сжал ее пальцы. В толстенных перчатках, наверное, сей романтический жест вышел неуклюжим — мы стали похожи на парочку, собравшуюся прыгнуть в воду.
На счете «ноль» ракета покачнулась, и ее так сильно стало кренить, что мне показалось, будто мы опрокидываемся, у меня даже карандаш выскочил из зажима на рукаве. Но ракета восстановила равновесие, ее повело в обратную сторону, и так, с убывающей амплитудой, несколько раз. Гром выхлопа первой ступени едва проходил сквозь толстые стенки капсулы, разжижался до рокочущего гула, напоминавшего морской, зато несносная вибрация, казалось, старалась вовсю, восполняя недостаток шумового эффекта. Из-за тряски я и не сразу догадался, что мы летим — и то благодаря тому, что почувствовал, как меня вжимает в кресло, как ослабевают ремни. Это был сущий ад, и я с полной уверенностью заявляю, что воспроизвести его не сможет ни один тренажер — по крайней мере, из тех, на которых мне довелось работать. Может быть, весь фокус тут заключался в новых двигателях, но для нас с Юлией это было слабым утешением, мы не были готовы к такой встряске.

***
Разбитые и взмокшие, мы очнулись на орбите от толчка, вызванного остановкой двигателей и явившегося началом невесомости. В иллюминаторах высыпали ярчайшие звезды.
ЦУП не жалел нас: предстоял выход на стартовую орбиту, одной автоматикой тут было не обойтись. Нам дали ровно пять минут на то, чтобы избавиться от скафандров. День, начинавшийся размеренно и торжественно, будто вступление к целой неделе без захода солнца, скомкался за какие-нибудь два часа. Чередования невесомости и перегрузок, вызванные поминутными включениями корректирующих двигателей, доконали Юлию, у нее пошла носом кровь. Я попросил у Земли разрешения открыть жилой отсек, но получил отказ: одна за другой следовали корректировки орбиты. Я отыскал в аптечке салфетки и протянул их Юлии. Она отвернулась от меня с таким видом, будто это я был виноват в том, что у нее идет кровь. В конце концов от непрекращающихся орбитальных поправок у меня тоже открылось кровотечение, и я, зажав нос, спросил, чем вызваны сии позывы на каллиграфию: мы что, целимся проскочить сквозь огненный обруч в пустоте?
 — Почти, — был ответ из ЦУПа. — Через десять минут нарушение связи, уходите в тень.
 — И что? — не понял я.
 — Начнем маневр пораньше. Иначе придется идти на второй виток.
Нет худа без добра, подумал я: чем раньше включим маршевые двигатели, тем быстрее покончим с этой чехардой.
Старт прошел без сучка без задоринки.
Изумрудная чаша Земли стала опрокидываться нам за спину. Это было похоже на сон: хотя двигатели работали в разгонном режиме, не чувствовалось даже намека на вибрацию. Я собирался перейти на автоматическое управление, как с Земли поступило новое неожиданное распоряжение:
 — «Данайцы», в течение трех минут — полная тяга. Чуть-чуть недобрали по высоте. Как поняли?
 — Вас понял, Земля, — ответил я. — Почему полная?
 — Дайте подтверждение, три минуты — полная тяга, чуть-чуть не добрали… — Голос оператора с ЦУПа как будто засыпало песком, связь нарушалась.
Прикинув на калькуляторе наше ускорение в течение этих трех минут, я обернулся к Юлии:
 — Три «же».
Она промолчала.

***
Связь с Землей еще не восстановилась, а я принялся распечатывать вход в жилые отсеки: хотелось поскорей увидеть нашу «квартиру». Но отчего-то заклинило люк. Я был уверен, что все делаю правильно — точно такой люк на Земле мне приходилось открывать раз двести, если не больше, — но решил начать заново, не торопясь. Однако и во второй раз люк не поддался мне. Все, чего я добился, так это отлетевшей заслонки с контрольного окошка. Но и от окошка проку не вышло никакого — свет в жилых отсеках был погашен, я только мог видеть в стекле свое собственное отражение. Оставалось ждать восстановления связи. Я встал у иллюминатора и глядел на Землю. Однажды в детдоме, не имея возможности попасть в запертый школьный буфет через дверь (меня оставили без обеда за какую-то провинность), я пробрался в него через окно. Вздорное воспоминание это почему-то долго не оставляло меня. Под видом того, что рассматриваю нечто в рябовато-облачной линзе Атлантического океана, я прижался виском к стеклу и закрыл глаза.

***
Однако спустя и час, и три, и шесть часов после старта, все оставалось по-прежнему: связь отсутствовала, люк был закрыт. И только Земля удалялась от нас — иногда, если смотреть на нее пристально, возникало забавное ощущение того, что она всего в нескольких метрах от корабля, этакий волшебный фонарь размером с настольный глобус, висящий в пустоте.
По инструкции, в случае нарушения связи мы должны были следовать штатному расписанию полета в течение ста двадцати часов. Можно считать, что именно это мы и делали — вернее, делал наш главный компьютер, не нуждавшийся ни в душе, ни в туалете. Не знаю почему, но мне думалось, что в соответствии с той же инструкцией и мы не должны были испытывать потребности в душе и в туалете сто двадцать часов.
В комплекте ЗИП № 1, предназначенном для внешних работ, находилась дисковая пила. Ее использование внутри корабля запрещалось категорически, но все произошло как по наитию, ни о чем таком я и подумать не успел. Замок со срезанным предохранителем выскочил из цилиндра, крышка люка с ленивым чмоком герметика откинулась на петлях.
 — Там… — стал я оправдываться не то перед Юлией, не то перед самим собой, заталкивая пилу обратно в ЗИП. — Мы… пылесос… сейчас… — С этими словами я полез в люк и, минуя стыковочный узел, спустился в жилой отсек.
Сначала я подумал, что ошибся дверью, ей-богу.

Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, > >>

Другие книги серии «Fa»

Цветная ночь  /  Точка встречи  /  Плюшевые самураи  /  Живи!  /  Цветной день  /  Книга темной воды  /  Корабельщик