Главная Контакты

Новости
из типографии

Новости

18.12.2017
Скелет мамонта из Сибири продали за полмиллиона евро
Древний скелет шерстистого мамонта ушел с молотка аукциона во французском
17.12.2017
EАЕК и "Международный Гилель" готовятся к сотрудничеству
Организации разработают обширный план сотрудничества на 2018 год для развития
15.12.2017
"Нелюбовь" Звягинцева вошла в шорт-лист "Оскар"
9 фильмов из Венгрии, Германии, России, Израиля, Ливана, Сенегала, Чили,
15.12.2017
Валентина Гафта прооперировали
По словам сотрудника театра, операция была необходима из-за проблем актёра
14.12.2017
Актёр Валентин Гафт попал в больницу
Согласно предоставленной в СМИ информации, госпитализация потребовалась после паления актёра
Все культурные новости

ISBN 978-9984-9872-9-3
200 страниц
120х160 мм
твёрдый переплёт

Творчество Максима Жукова можно назвать, как «жесткой прозой», так и «жесткой поэзией»: апеллируя то к самым низким пластам языка, к образам и персонажам дна, то к высотам мировой культуры, автор создает убедительную вербальную и мировоззренческую модель мышления и чувствования поздне- и постсоветского «подпольного интеллигента».

Книга московского поэта Максима Жукова, вышедшая в Латвии в издательстве «Снежный Ком», на ¾ состоит из прозы — коротких рассказов и очерков, и лишь последняя, четвертая четверть отведена стихам. Чрезвычайно рискованный для поэта эксперимент. Этим шагом автор как бы заявляет, что его проза ничуть не хуже, а может, и лучше стихов, тем самым сжигая за собой мосты. Никакие отговорки относительно того, что проза поэта имеет право на некие поблажки, что оценивать ее нужно иными критериями, уже не помогут. Жуков четко дает понять: главное в этой книге — не стихи.

Название, данное книге по одноименному рассказу, — «П-М-К», — это любимое ругательство матери автора, дать расшифровку которому не представляется возможным по «цензурным» соображениям. Любопытно, что некоторые рассказы написаны в форме верлибров, и это при том, что непосредственно верлибры в книге имеются, помещенные в поэтический раздел. Это вообще довольно странная проза. Но интересная. Жуков не закручивает «хитовых» сюжетов, он просто делится своими мыслями, переживаниями, воспоминаниями. Одна из самых трудных задач, стоящих перед автором, это написать о себе, написать, не приукрашивая событий, не выдумывая несуществующих фактов, но при этом заинтересовать самого искушенного читателя простыми, на первый взгляд, ничего не значащими историями: «Зашел. Зарегистрировался. Загрузил пару фотографий… В анкете «О себе» написал: ВЛАСТИТЕЛЬ ДУМ. В графе «Профессия»: ИНЖЕНЕР ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДУШ. Не помогло. Каждая потом, вне зависимости от полученного образования, переспрашивала, чем я все-таки занимаюсь: Психоаналитик? Астролог? Экстрасенс? Журналист? Писателем ни одна так и не назвала…» («Poznakomlu.Ru»).

Жуков честен, открыт, поэтому, читая его тексты, невольно проникаешься симпатией и уважением к автору. Он ничего не скрывает: ни количества своих браков и последовавших за ними разводов, ни пристрастия к алкоголю, оставшегося в прошлом, ни экспериментов с наркотиками, закончившихся для него более удачно, чем для ушедших в мир иной приятелей: «В наше время мата было меньше, детские площадки убирались лучше, шприцы были толще, а иглы приходилось много раз кипятить в домашних условиях» («Мухомор»).

Большей частью Жуков пишет о себе, о своих провалах и несбывшихся надеждах, выписывая образ классического неудачника, который, наверное, не настолько страдает, насколько это может показаться со стороны, а вполне возможно, даже счастлив уже оттого, что в состоянии облегчить свою душу посредством перенесения мыслей на бумагу. Это проза неудачника, исповедь неудачника. Человека, родившегося в СССР, вступившего в комсомол, отслужившего в армии, пережившего тяжелые 90-е, переборовшего массу искушений, но не сделавшего карьеры, — то ли в силу мягкости характера, то ли в силу неприспособленности к существованию в экстремальных и постэкстремальных условиях. Сколько еще русских мужчин, перешагнувших сорокалетний рубеж, не нашедших для себя лучшей доли, чем работа охранника, испытывают те же чувства, что и «сам себе герой» Жуков: «Я стою неподалеку от метро «Кузьминки» на посту №1, как я уже говорил, в тени козырька при входе в зал игровых автоматов и вдыхаю весенний запах, издаваемый мелкими белыми цветами, распустившейся рядом с витриной соседнего магазина, удушливой «кашки». Так обычно благоухает, если мне не изменяет память, женская промежность во время месячных — наскоро и плохо промытая и спрыснутая для блезиру дешевым китайским дезодорантом. Так, должно быть, пахнет вся моя прошлая непутевая жизнь» («Объект «Кузьминки»).

Это, собственно, та самая правда жизни, — без прикрас и интеллектуального выпендрежа, — которая интересна всем и во все времена. За нее, может быть, не дают «Букеров» и других престижных литературных премий, но это — одно из того немногого, что останется, что вообще остается…

Стихи Жукова — все тот же рассказ о себе, та же исповедь. Прямолинейная, жесткая, часто нецензурная, где у героя все не так, как у людей:

Если даже встал в середину круга,
Все равно стоишь поперек квадрата.

Здесь вовсе не нытье человека, не успевшего вскочить на подножку счастливого трамвая, тут горькая, с достоинством, констатация факта:

Вот и вся любовь, о которой ниже,
У виска вертеть отучившись пальцем,
Говорю о том, что родней и ближе,
Получив серпом по мозгам и яйцам.

О том, что именно родней и ближе современному человеку — спорить не будем. Каждый это решает сам для себя. Как и Максим Жуков, который не делает трагедии из своего «непутевого» существования, стараясь относиться ко всему философски и с немалой долей юмора:

Живя на первом этаже,
Вот-вот опустишься в подвалы:
Ведь на сортирах есть уже
«М/Ж» — мои инициалы.

Иногда кажется, что стихи Жукова — это продолжение его прозы. Или наоборот — проза вытекает из его стихов. Редкое умение — говорить в разных жанрах об одном и том же, при этом не повторяться и не перепевать самого себя.

Так кто перед нами? Поэт, становящийся прозаиком или прозаик, перестающий быть поэтом? Ответить на этот вопрос в настоящее время не представляется возможным. Подождем следующей книги автора, чтобы уже окончательно сделать выводы.

Игорь ПАНИН, «Дети Ра»
............


Во второй сборник московского поэта вошли прозаические и поэтические тексты, граница между которыми в ряде случаев размыта (в частности, отдельные фрагменты рассказов превращены в верлибр или версэ). Традиции легендарных Клуба «Поэзия» и газеты «Гуманитарный фонд» приобретают в данной книге характер жёсткий, макабрический, построенный на своего рода «физиологической иронии»; вместе с тем сложно отнести Жукова к иронистам, поскольку перед нам, скорее — картина бытового мира, становящегося «зоной перехода» между реальным и его инфернальной подкладкой.
Где подрались скинхед и хачик / (Из-за чего — пойди спроси), / Там потеряла Таня мячик, / Когда платила за такси. // А ей налили полстакана, / А ночка тёмная была. / Она запела про ивана, / Но всё же с хачиком пошла.

Данила Давыдов

ПМК — это “плешь-муде-кронштейн”, любимое ругательство жены героя в одном из рассказов прозаической части сборника. Поэтическая называется “Разновидность реализма”. Общее в них — хорошая пластика письма и даже некоторое отрицательное обаяние текстов. Дело в том, что мат в этих текстах — это не просто слова, самих матерных слов могло быть и больше. Мат здесь разрастается до ширины контекста, до автономной реальности, требующей своей разновидности реализма.
Анна Кузнецова, журнал «Знамя» (Москва)

Альтернатива в альтернативе
Начну с «Масяни». Помните этот мультик? Взахлеб скачивая его из вялотекущей сети, мы и наши дети (а у некоторых даже и бабушки с дедушками) смотрели немудрящую графику и слушали до боли знакомый настоящий питерский андерграунд. Впрочем, теперь уж он так не называется — скорее «альтернативное искусство».
Аналогичное впечатление произвела на меня в свое время серия рассказов из жизни «растаманов» — мЫша там еще была. Очень и очень достоверная серия. Обе небольшие книжечки (может и больше их было, но я видел две). Опять-таки — «альтернатива».
Еще аналогия — доперестроечная проза и поэзия, звучавшие в квартирных ЛИТО. Голая, неприкрытая правда о зонах, выселках, заградительных отрядах, стукачах, допросах, очередях, домкомах и прочей «альтернативной» действительности.

Теперь вот перейду к теме. Сперва к прозе, потом к поэзии Максима Жукова.

У него совсем недавно вышла книга в рижском издательстве «Снежный КОМ». Ее название «ПМК» — или «Плеш-Муде-Кронштейн» — уже настраивает читателя на то, что речь пойдет о действительности «альтернативной». Впрочем, ныне уже и не альтернативной: могу навскидку назвать целый ряд произведений во всех мыслимых жанрах литературы, которые этой теме посвящены, и достаточно полно ее исследуют. И в целом достаточно полное представление дают о том, каково сегодня массовое отношение «хомы пишущего» к окружающей действительности. Мне самому, кстати, всегда жуткой и угрожающей казалась фраза автобусных водителей: «предъявляйте… окружающим вас пассажирам». Ты стоишь, а они тебя окружают. Еще немного — и совсем окружат. Не вырваться.
Аналогично с действительностью. Она окружила, и никуда от нее не деться.
Это о жанре.

Я взялся писать эту статью, так как за творчеством Максима Жукова посматриваю. Не то, чтобы слишком уж внимательно, но и выпускать из внимания неохота. И вижу, что человек этот из жанра своего вырастает, как выросло наше поколение из купленных мамами в «Детском мире» одинаковых тяжелых серых пальто с черными воротниками «под мех». В которых было душно, и в которых даже гулять было практически невозможно — ибо они СКОВЫВАЛИ, эти пальтушки.
«Масяня» прекратилась сама собой. Никто ее не «прикрывал», никто не «наступал песне на горло». Просто, эстетика андерграунда, не бесконечна. Более того, она очень и очень быстро исчерпывается. И приводит своих адептов туда, где они могут «начерпаться» чего-то другого — кто наркотиков и рока, кто водки и джаза, ну а кто-то переходит в иные измерения. В те, где границы пошире, и нет места «паролям» — слэнгу, повадкам, построению фраз и т.п.
Аналогичная судьба постигла «растаманские» прозу и поэзию. После талантливой «Мыши» было еще несколько попыток что-то создать из подобного материала. Более или менее удачные, они тем не менее были всегда повторами. Хотя, я сегодня не знаю, кого считать родоначальником — может и ошибаюсь, и обижаю напрасно других авторов из этой плеяды. Тогда простите.
Аналогично (и трагично) вышло с диссидентской поэзией. И с лагерной. Фон, в котором работали (и работают еще) авторы этого жанра, един до оскомины. Некто называет это версификацией, некто бесталанностью и графоманией — не важно. Важно, что прочитав пять-шесть таких произведений, ты читал их уже все. За редчайшими (!) исключениями.
Так вот. Долго разбегаясь, я все же хочу наконец обозначить свое отношение к книге Максима Жукова. Это — исключение. Добраться до такой мысли непросто — предупреждаю заранее. Ибо составляющие жанра «альтернативного творчества» у него есть все по счету — и в избытке. Тут и ненормативная лексика, и много грязноватого секса, и маргиналы, и бытовая «чернуха». Всякой твари помногу. Но…
У меня есть чувство, что Максим этот жанр перерастает. Особенно, пожалуй, это заметно по рассказам об актерах — о Рине Зеленой и Зиновии Гердте. В них проглядывает другое лицо автора, что естественно — прикладывая самих себя к неким эталонам, мы невольно проявляемся. Но только кто-то проявляется «ожиданно», а кто-то удивляет. Максим Жуков удивляет. Его «чернушный» цинизм делается вдруг мягким, а восприятие действительности от документальности переходит в философичность. Ненавязчивую, но от того еще более важную.

«Сейчас на сцене того самого театра идут пьесы, наполненные сложной какофонией современных драматургических инвектив. И мне становится одновременно и противно, и как-то по-детски весело и светло, когда в зрительный зал со сцены обрушивается грязными напластованиями разнузданный и филигранный сорокинский мат»

Неожиданно для автора, использующего «ненорматив» в качестве «достоверной детали» своего времени. И еще:
«Меня стали раздражать РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ матом уличные подростки (мы-то в их возрасте матом только ругались, причем, как мне сейчас кажется, не прилюдно)»
Все это, правда, Жуков называет «ханжеством и ретроградством». Однако, получается у него скорее «от противного».
Ну и далее. Рассказы «Мухомор» и «ПМК» (давший имя всей книге) — это уже не «жанр ради жанра». Это уже серьезно. Это попытка очистить судьбу от напластований — как очищается кочан капусты до самой кочерыжки. С подспудным внутренним страхом: есть ли она — кочерыжка? С тем страхом, который передается внимательному читателю, узнающему и ситуации жизненные, и реакции свои на них. И понимающему, что все мы, собственно, похожи. Одни вот только пытаются осмыслить и очистить, а другие так и живут.
В общем — «альтернатива альтернативе». Непростая по построению. Талантливая по написанию и (если совсем уж заняться буквоедством), требующая некоторой авторско-редакторской доработки. Ибо иногда длинновато.

Теперь о стихах.
Подборка, вошедшая в книгу, начинается стихотворением «Контркультурное». Уж не знаю, интуитивно ли выбрано такое начало, либо автор и сам определяет свою книгу, как «выход за рамки», но оно весьма и весьма уместно. Аналогично уместно и следующее — «Гомерическое». Вообще, стихи у Жукова (говоря редакторски) «чище» прозы: в них умение автора жить в нескольких языковых пластах одновременно чаще всего создает парадоксальный и радостный эффект узнавания, достоверности, доверия. Ну и аллюзии авторские понятны: Пастернак, Блок, Галич, Бродский… Символы 80-х, на которые сейчас принято посматривать свысока, однако, простите уж, господа-гурманы: а каковы альтернативы? Если поэт пишет не в стол и не для круга «избранных», то и опирается он на то, что работает в мозгах читателей, как ключи к дверцам ассоциаций. Иных-то ключей ни наше советско-российское образование, ни наша телевизионно-театральная действительность нам не отковали. Другое дело, КАК автор это делает. А Максиму сложные и опасные (с точки зрения тех же гурманов) приемы удаются. И это оставляет впечатление наполненности после чтения его стихов — редкое по нынешним временам чувство.

«Я переживу свою старость без мутной волны у причала,
Девицы в купальном костюме, сигары в дрожащей руке И шезлонга, —
Вот павший диктатор, иль нет! — получивший отставку министр.
Гораздо приятней склониться над книгой на полузаброшенной даче
И грустно и звонко
читать про себя, как слагает стихи лицеист»

Сказано прямо. Можно было бы упрекнуть в безыскусности: больно уж «мистер-твистер» описан в отвергаемой атрибутике, да вот только вся жизнь наша сегодня карикатурно похожа на высмеянное в свое время «мистер-твистерство». Если уж миллионер — то обязательно завод, газета и пароход (сегодня, правда, еще самолеты добавились).

Обобщу впечатление.

Книга «ПМК» — это, своего рода, «расставание с жанром». Ибо, хотя построена она по канонам «альтернативно-чернушным», но в каждом рассказе, в каждом стихотворении в ней видно, как выглядывает через закопченное окно «альтернативы», где спертый воздух и известные темы, взгляд человека, готового к восприятию всего остального мира.
Мне понравилось. Прочитал. Процитировал знакомым. И еще буду читать и цитировать.

Александр Асманов

....................

Резюме профессионального читателя

— Грррм, — произнес Лавр Федотович. — Имеется вопрос к докладчику. Профессия дела?
— Читатель поэзии, — быстро сказал Выбегалло. — И вдобавок… эта… амфибрахист.
— Это я все понимаю! — проникновенно вскричал Хлебовводов. — Ямбы там, александриты… Я одного не понимаю: за что же ему деньги плотят? Ну сидит он, ну читает. Вредно, знаю! Но чтение — дело тихое, внутренне; как ты его проверишь, читает он или кемарит, сачок?..
— Это все не так просто, — возразил я. — Ведь он не только читает (…) Он должен все прочесть, понять, найти в произведениях источник высокого наслаждения, полюбить их и, естественно, обнаружить какие-нибудь недостатки. Об этих своих чувствах и размышлениях он обязан регулярно писать авторам (…) Это очень, очень тяжелая профессия, — заключил я. — Константин Константинович — настоящий герой труда.
— Да, — сказал Хлебовводов. — Теперь я уяснил. Полезная профессия.

(братья Стругацкие, «Сказка о тройке»)



Как уже явствует из названия и предисловия, говорить сейчас с вами будет профессиональный читатель. Не критик (отсутствуют квалификация и ядовитая слюна), не литератор (отсутствуют квалификация и профессиональные понты), а именно читатель. Квалифицированному читателю требуются только три вещи: мозги чтоб думать, сердце чтоб чувствовать и читательский опыт — чтоб анализировать. Этого, господа, не отнять. Засим приступим.
Прочитано мною неоднозначное чтиво: «П-М-К» Максима Жукова. Расшифровывается «Плеш — Муде — Кронштейн». Сборник прозы и стихов. Название, как видите, уже неоднозначное. Пожалуйте: и зло, и непонятно.
«Современный гротеск, — думаю я с тоской. — Бессмысленный и беспощадный». Однако любопытно. Потому открываю и начинаю читать.
Встречает меня традиционная «аннотация — мануал» на титульном: «Творчество Максима Жукова можно назвать как «жесткой прозой», так и «жесткой поэзией»: апеллируя то к самым низким пластам языка, к образам и персонажам дна, то к высотам мировой культуры, автор создает убедительную вербальную и мировоззренческую модель мышления и чувствования поздне- и постсоветского «подпольного интеллигента».
Хм. «Вербальная модель мышления»… как-то лихо загнуто. Не для читателя, явно. Вероятно, для критика. Или же для претенциозного читателя, которого привлекают умные и бессодержательные фразы.
«Подпольный интеллигент». Тоже ничего. Только отчего ж это он — «подпольный»? В поздне- и постсоветское время их уже не расстреливали. Не от кого, стало быть, в подполье прятаться… Если только от самого себя? Философская мысль. Надо развить.

Первый рассказ POZNAKOMLU.RU сглатываю не жуя.
С первых же строк ясно: не гротеск. Это люблю. Все конкретно, без идиотского наркотического андеграунда, который сам написавший понимает зачастую с трудом. И не бессмысленный. Однако современный, во всех аспектах. Тут в точку. И — беспощадный? Возможно, да.
Содержание в трех словах: автор совершает модное знакомство по Интернету. Далее он желает развить халявную «любовь по интересу», но на первом свидании видит вовсе не то, на что надеялся. Далее он препарирует свое малодушие и возводит его в квадрат — считая проявлением гуманизма.
Когда текст беспощадный и циничный, это забавно. Процесс препарирования всегда любопытен. Конечно, для тех, у кого крепкий желудок.
Читаем дальше.

МУХОМОР
Ну, здесь уже пришлось вчитываться. Долго не могла понять, к чему клонит автор. Потом дошло. Итог разочаровал: всего лишь банальный рассказ о потерянном школьном друге, с крупным планом групповухи; сначала по сценарию ММ+Ж (аббревиатура автора), потом — ЖЖ+М. Правда, ближе к концу выводится мораль. Читала и так, и эдак — однако не поняла, что было важнее: философия групповухи или мораль? Да и мораль оказалась какая-то неоднозначная, по итогу… Наверно, важнее всего был процесс изложения.
Авторский каприз перемежает текст стихами Блока, которые заваривают происходящее в какую-то тоскливую, безысходную кашу. Плюс рассуждения о поэзии поименованного Блока и Есенина. «Изюминку» добавляет все то же препарирование. Неаппетитные подробности с цинизм излагаются как неизбежные факты. Дескать: «может кто-то считает, что его дерьмо пахнет розами, а мое пахнет дерьмом». Смело. Но как-то скрыто угрожает читателю, то есть мне. Вроде того — примешь мой цинизм на свой счет, начнешь фыркать, — значит, попался! Ханжа. А на ханжах нынче, сам знаешь, воду возят. Не станешь фыркать — значит, такой же, как я. Стало быть, не оскорбляйся. Нюхай, нюхай…
С интеллигентом, как видите, ничего общего. Ни с подпольным, ни с воинствующим. Несмотря на действительно интересные рассуждения о поэзии.
А витает надо всем этим тоска и ощущение бессмысленности собственного бытия.
Ну, мне, читателю, полезно иной раз вспомнить, что кроме чистеньких и уютных домашних унитазов бывают еще общественные сортиры с примерзшими фекалиями. И, к тому ж, над собственным бытием задуматься не помешает…
Стало быть, читаем дальше.

П-М-К
Сразу проклевываются две сюжетные линии.
Умирающий дед, для которого эвтаназия — самый гуманный исход. Хомяк, купленный во смягчение тяжелых впечатлений от больничной унизительной смерти…
Сопоставление философское, и итог не разочаровал. На самом деле, стóящий рассказ. Жесткий и правдивый. Действительно, жесткий. Его жесть не придавливает безысходностью, а заставляет задуматься. О цене жизни. Об отношении людей к жизни и смерти. О том, почему смерть близкого человека зачастую трогает не так, как смерть существа, которому ты был полным хозяином.
Здесь мне почудился другой автор. Искренний не показной циничной правдивостью, за которой всегда скрывается второе дно, а подлинной искренностью надломленной души. Циник — это тот, кому слишком часто плевали в душу, и он нашел отчаянный, страшный способ избавиться от этих плевков. Растоптать то, что было их причиной.
Видать, не до конца затоптал...
Надежда есть?

ОБЪЕКТ «КУЗЬМИНКИ»
Надежды нет. Разочарование. Полное. Тот человек, который мне померещился, скрывается куда-то. Вместо него является талантливое, искреннее описание все той же слабости, малодушия, порочности как нормы жизни и человеческого дерьма как ее единственной реалии.
Дело даже не в том, что описывается неудачная «рыбалка», по итогу которой героям так и не удалось вкусить плотской радости. И не в ненормативной лексике. И не в пресловутом цинизме…
Просто стало неинтересно.

Все теперь мне понятно.
И — уж прости, автор! — далее уже чтение бессистемное, с рассказами, выхваченными из середины, и мыслями, оторванными от контекста.
Сачкую? Уклоняюсь от моего читательского долга?..
Но, господин автор… прости меня еще раз! это не моя вина.
Дело в том, что читатель — и развитый, и неразвитый, — в любом произведении ищет что-то ценное для себя. Желает извлечь пользу. И если этой пользы он не находит, то смысла читать далее не видит. Что бы там далее ни готовил автор.
Проблема читателя, скажете вы? О, нет. Проблема писателя. Потому что, теоретически, именно автор должен превращать свой монолог в диалог. Но никак не читатель набиваться в собеседники.
Диалог же предполагает не самоизлияние, не подкусывание оппонента с целью самоутверждения, а поиск какой-то общей и интересной для обоих сторон темы. Утверждение, что любой писатель пишет «для себя», неверно. Ведь какого тога черта он стремится издаваться, издается, а после интересуется мнением прочитавших?
Писатель пишет для читателя. Примем это как аксиому.
Так для кого же, и, главное, зачем пишет Максим Жуков? О, здесь любопытный вопрос.
Когда автор пишет рассказы, основанные на событиях собственной жизни, да еще и от первого лица, для читателя это означает следующее:
1. жизнь автора небезынтересна;
2. автору есть чем поделиться с читателем;
3. описанные события могут послужить уроком,
4. либо поддержать единомышленника,
5. либо открыть собеседнику глаза на какие-то вещи, о которых раньше он не задумывался.
В зависимости от того, как эти события излагаются, достигается в читательском уме та или иная цель.
Итак, пункт первый. «Жизнь автора небезынтересна».
Небезынтересна. Это верно. Независимо от ее содержания. Любая жизнь небезынтересна, особенно если она душевно рассказана и грамотно препарирована. Никто не может прожить несколько жизней зараз, а рассказ, повесть или роман, описывающий чужую жизнь или же отдельные события этой жизни, дает такую возможность.
Пункт второй. Есть, чем поделиться? Ну, тут уже автор сам решает, есть или не есть. Как правило, если «не есть», то он и писать-то ничего не станет. Я, конечно, имею в виду талантливого писателя, а не коммерсанта, которому безразлично, что и как писать, лишь бы платили деньги. Максим не коммерсант. Стало быть, он считает — поделиться есть чем.
Пункт третий. Урок.
Здесь момент двойственный. Читатель может извлечь урок самостоятельно, вне авторского замысла; либо как раз авторский замысел заключается в том, чтоб читатель извлек из его жизни урок. В первом случае, если читатель таковой урок извлекает, автор ни при чем. Автор писал просто ради самого процесса. Имела место самостоятельная читательская работа, которая может развертываться благодаря, а может вопреки описанному. Но, во всяком случае, автор здесь уже не причастен. Он предоставил материал, замечательно… но материал такого уровня сама жизнь предоставляет человеку ежеминутно.
Это вариант Максима? Нет. Он слишком умен, чтоб получать удовольствие просто от процесса написания «чего-нибудь». Поскольку сам называет себя в одном из рассказов «властителем дум» и «инженером человеческих душ». Громкое заявление. Стало быть, имеет перед собой конкретную цель.
Значит, авторский замысел направлен на то, чтоб читатель извлек урок из его ошибок? Описываются-то отнюдь не подвиги…
И снова — нет. Потому что если авторский замысел именно таков, должна всплыть в итоге какая-либо мораль. Или назваться прямо, или подразумеваться. Однако мораль если и выплывает, то вялая, неконкретная, плохо очерченная. То есть, она является побочным продуктом реакции и однозначно не направляет помыслы автора.
Тогда, возможно, пункт четвертый? Поддержка единомышленника? Но каждый текст демонстрирует разочарование в себе, в жизни, в человеческих взаимоотношениях. Автор говорит о своих пороках и слабостях. Но не стыдится их (вот еще! это все комплексы и предрассудки), а специально выставляет напоказ, словно какие-нибудь язвы, вызванные «дурной болезнью» — но само собой разумеющиеся. Прими, читатель, порочность мира во всем ее разнообразии, и смирись. Потому что, если будешь рыпаться, будешь наивным идеалистом, закрывающим глаза на очевидные вещи.
Если у такого человека есть единомышленники, то навряд ли им нужна поддержка в виде его рассказов. Они сами могут понарассказывать ему о собственных разочарованиях и собственных мерзостях. Зачем им слушать чужое нытье? Каждый разочаровавшийся для самого себя уникален. Он вряд ли пожелает слушать чье-то чужое разочарование. И вряд ли в нем нуждается. Потому и читать не станет.
Резюме первое: единомышленникам Максима его рассказы не нужны.
А не-единомышленникам?
Как вы уже догадались, представителем не-единомышленников как раз являюсь я. И у меня возникло следующее замечание.
Все вещи должны находиться на своих местах. Никто не будет спорить, что проститутки есть на свете и всегда будут пользоваться спросом. Никто не станет отрицать, что он, простите, ходит по утрам в туалет и испытывает иной раз какие-то социально неодобряемые эмоции. Или же что у него в голове могут возникать какие-то грязные желания.
Все это — естественные следствия вполне конкретных причин.
Но.
«Естественно» не значит «Нормально». Стало быть, гордиться нечем. И философствовать не о чем.
Никто адекватный не станет гадить посреди улицы. Или посреди своего дома. Потому что, простите, это дерьмо. И оно будет пахнуть. А процесс его появления на свет неэстетичен. И это не есть проявление ханжества или идеализма. Просто здравый смысл.
Покупать физическую близость низко и малодушно. Удовольствие от групповухи — это скотское удовольствие. Ненормативная лексика хороша для выражения сильных эмоций, но не является проявлением высокой культуры и не является литературной речью. Волочиться за бабами означает потакать своим слабостям. Оправдание своих порочных наклонностей равнозначно признанию, что в тебе главенствует половой орган, а не мозг. А мозг, все-таки, более высоко организованная материя…
Когда животное подчиняет человека и заставляет его искать философского обоснования своих животных наклонностей, это означает, что низшее победило высшее. И уже никакой Блок не поможет. А, возможно, еще лучше оттенит, чем такой человек мог бы стать… но не стал в виду слабости.
Да, Чайковский был педофилом; Пушкин — пьяницей, бабником и пошляком; Булгаков — невротиком и несостоявшимся наркоманом.
Однако мы называем их гениями совсем не за это.
Иные точки зрения на данный вопрос необъективны. Потому что таково объективное положение вещей, установленное формальной логикой. Все иное — софистика в оправдание собственных грехов.
Грехи надо называть. Но для того, чтоб бороться с ними, а не оправдывать их.
Стало быть, не-единомышленникам книга Максима не нужна?
Не совсем так. Она просто для них бесполезна.
Резюме второе: читателям, чья точка зрения на положение вещей отлична от точки зрения автора, рассказы Максима Жукова ничего не дают.
А кому дадут? Ответ логичен: дадут тем, у кого еще нет своей точки зрения. Кто только склоняется к тому или другому типу мировоззрения. И таких читателей подавляющее большинство.
Вот тут — пункт пятый.
«Открыть собеседнику глаза на какие-то вещи, о которых раньше он не задумывался».
Естественно: тот, кто не задумывался как следует над своей жизнью, кто не пришел к пониманию смысла означенной жизни, кто только ищет собственный Путь, кто недоволен миром и своим местом в нем, будет с интересом читать «П-М-К».
Потому что это продукт размышлений зрелого сорокалетнего человека, который нюхнул в своей жизни пороху; не чурался ни Блока, ни «косяков», ни ядреного мата. Широкого охвата личность.
Это творчество умного писателя, владеющего техникой воздействия. Владеющего словом и своими эмоциями. Умеющего неплохо их описывать.
Его рассказы — продукт современности, несущие в себе все модные тенденции современной культуры: от гедонистически-утонченного аромата разложения до актуального грубого примитивизма и не менее актуального сплина (еще раз не понимаю: какой, к чертям, постсоветский интеллигент? Надломленной советчиной тут и не пахнет. Этот человек сформировался в режиме реального времени).
И все это здорово. Да вот только каково будет человеку, еще не разобравшемуся в том, с какой стороны масло на этом бутерброде, глотнуть выдержанного, толкового и депрессивного яда?
Что принесет людям, неоперившимся духовно, книга человека, раздавленного и обществом, и самим собой?
В свои сорок лет он пришел к пониманию, что слабости сильнее его, что мир — дерьмо, что ничего разумного-доброго-вечного в этой жизни нет, что Иисус — светлая личность, но принять его идеи никак невозможно, потому как они утопичны и несовместимы с реальностью.
Несостоявшийся христианин, несостоявшийся интеллигент, несостоявшийся семьянин — и одновременно с этим (оборотная сторона!) — несостоявшийся атеист, несостоявшийся хам, несостоявшийся бабник.
Зачем неопытным людям его книга?
А незачем. Однако вряд ли они это поймут до прочтения. А когда прочтут, будет уже поздно.
Данная книга намеренно разрушает в человеке последние проблески духовности. Автор талантливо и зло на протяжении всех своих рассказов добивается одного: задавить в читателе то, что когда-то давно он раздавил в себе, как атавизмы. То есть гуманизм, совесть, веру в людей. Дескать, мне было хреново, пусть будет хреново и тебе. А не выдержишь — значит, слабак.
Итак, резюме третье, и последнее: сомневающимся и колеблющимся незрелым читателям книга «П-М-К» просто опасна. И автор это знает.

Итог.
Я не жалею, что прочла. Книга не навредила мне. Правда, и глаза не раскрыла; но, чего уж там — это вовсе не вина автора. Он добросовестно старался.
Ценность этой книги для меня в том, что я серьезно задумалась над смыслом и целями зрелого творчества. Лишний раз убедилась — книга должна нести людям нечто полезное.
Это полезное должно не разрушать бытие, а давать некий вектор развития.
Теперь — основополагающий момент. Краеугольный.
Личность писателя есть основной инструмент его творчества. А потому, прежде чем решиться стать властителем дум, надлежит привести в четкий логический порядок собственные моральные и духовные ценности.
И прежде чем стать инженером человеческих душ, надлежит разобраться со своей собственной.
Настоящий писатель не может быть инженером. Ни у одного человека на свете нет ни морального, ни духовного права стремиться к инженерингу чужой души. Долг каждого человека растить собственную душу самостоятельно. Твое дело — помочь ему в этом. Но никак не делать за него его работу. Тем более, если твоя цель изначально не благая.
Даже Иисус не рискнул становиться инженером душ и говорил только об их спасении.
Писатель — это врач. Он может и зачастую обязан причинять человеку боль. Однако итогом этой боли должно быть выздоровление. А первое правило писательской деятельности «Не навреди». Второе — «Врачу: исцелись сам».
Если ты решил, что этот мир — большая навозная куча, и злорадно желаешь извозить в этом навозе как можно больше людей — не берись за сочинительство. Не выдержишь бремени.
Мне бы очень хотелось, чтоб Максим серьезно задумался над тем, что он несет людям. Если его цель — действительно разрушить чужое мировоззрение и наполнить его своим разочарованием и цинизмом, — он не может и не должен быть писателем.
Если нет — то надлежит задуматься, почему я, читатель, пришла к подобной мысли. С читателями надо считаться. Ведь вы же для них пишете, автор?
Мне жаль, что задарма пропадает талант, ум и опыт, которые могли бы принести людям действительно нечто полезное.
Победа над слабостями всегда дает человеку больше, чем их признание и циничное потакание им. А победа над дурными склонностями общества всегда приносит ощущение силы, тогда как признание их неизбежной реальностью только укрепляет чувство бессилия.
Злорадный смех, вызванный зрелищем еще одной сломанной жизни — ущербный смех, не приносящий весельчаку ничего, кроме горечи и усиления собственного разочарования.
Если у тебя нет цели в жизни, автор — займись своими проблемами, и не смущай незрелые умы. Это дрянная цель; она не доведет тебя до добра.

Олеся Брютова

Другие книги серии «Поэзия»

Осени последний декаданс  /  Моя Ж.  /  ©нежность  /  Обрывки души