Главная Контакты

Новости
из типографии

Новости

14.12.2019
В Голливуде назвали режиссера десятилетия
Голливудская ассоциация кинокритиков назвала Дени Вильнева режиссером десятилетия.
12.12.2019
Кто ты, Мария Прейгер?
Мария Прейгер — человек, которому не все равно, который умеет
11.12.2019
Международная выставка - продажа холодного оружия
Зимняя выставка, популяризирующая культуру холодного оружия, пройдет 21 декабря 2019
11.12.2019
Международная выставка - продажа холодного оружия
Зимняя выставка, популяризирующая культуру холодного оружия, пройдет 21 декабря 2019
11.12.2019
Barcelona Guitar Trio & Dance – страстная музыка любви!
Виртуозы испанской гитары и танца дадут всего два концерта в
Все культурные новости

ISBN 978-9984-816-13-5
320 страниц
120х167мм
твёрдый переплёт

Иллюстрация: Макс Ларин

Вот всегда так — бредешь по миру, смотришь на людей, и видишь демонов. Да, их много. Очень.
Я знаю самого страшного из них.
Это не Сатана, не Люцифер — нет, не из их братии. Они большие, нечистые, мощные — но не главные. Про них даже писать неинтересно — и так все всё знают.
А самый страшный демон — это Я.
Главный демон — он всегда внутри, как оказалось.

Новогоднее ублюдище

Все сидели в кругу и ждали Деда Мороза — ждали, ждали… Не шёл. Зажгли елочку, покричали, типа дедушка мороз и все такое. Посмотрели телевизор. Снова покричали — Дедушка мороз! Не пришел.
Потом, уже за полночь, даже ближе к утру — приперся. Тетя Валя хотела идти бить этого придурка скалкой, однако остальные отговорили — было жалко маленького Тиму, который свято верил, что Дед Мороз хороший.
— С Новогодищеем! — заорал он с порога. Достал мешок. Поставил Тиму на стул, и пока тот читал стишок, похмелился шампанским. Вообще, на самом деле он все шампанское выпил, какое еще осталось. Тетя Валя хотела ему навалять скалкой, но маленький Тима читал стишок — и ее отговорили.
Потом Дед Мороз начал раздавать подарки. Одноногой Леночке он подарил колготки, старой тете Вале достался презерватив, мама Женя, у которой была аллергия на цветочный запах, получила помятую гвоздику; дядя Петя, мечтавший в ближайшие пять лет завести хоть велосипед, получил освежитель для машины, а слепой Рома обзавелся зелено-синей переливающейся новогодней картинкой. Никогда не интересовавшемуся политикой дедушке Жоре Дед Мороз вручил старую истертую книжку про Ленина, собачке Тузику Дед Мороз дал новогодний шлепок по затылку, и напоследок, маленькому Тиме, с блестящими глазками ожидавшему подарка, он дал грязный желудь.
Поплясал еще немного. Завалился в елку; елка упала, зазвенели битые игрушки. Вспыхнул провод с лампочками, погас телевизор и свет. Дедушка Жора зажег свечку.
Тетя Валя хотела накостылять Деду Морозу скалкой, но маленький Тима так плакал над своим желудем, что она передумала.

Одержимый

— Что это с ним? — спросил Гоша.
Гоше сказали, что он одержим.
Он сидел с напильником — и растирал в мясо свое правое запястье. Просто пилил. Раздирал. Словно бы не чувствовал боли. Гоша сел рядом и попробовал с ним поговорить — но не очень вышло. Одержимый молча тер напильником руку — только и всего.
— Послушай, — сказал Гоша. — Может, пойдем куда? Развеемся, полегчает.
Одержимый промолчал — просто всё так же тер руку напильником. Гоша попробовал чуть-чуть ослабить хватку и отодвинуть напильник, но руки одержимого были словно железными. Он слегка оттолкнул Гошу и продолжил шлифовать свое мясо. Гоша начал травить анекдоты, попробовал даже пощекотать его — не вышло. Реакция нулевая. Гоша толкнул его, даже ударил — однако одержимый все так же упрямо и бессмысленно продолжал растирать свою плоть. Кровь шла вовсю; кисти как таковой уже не было — осталась мясно-костянистая тряпочка; напильник упорно двигался к локтю.
Гоша вырвал из рук одержимого этот окровавленный кусок стали — и попытался убежать. Но не вышло. Одержимый не стал его догонять — а значит, и убегать было невозможно. Поэтому Гоша так и остался на месте. Одержимый вцепился в свою руку и начал грызть ее зубами, как собаки обычно грызут кость. Гоша набросился на него с криками, начал молотить напильником, отдирать руку от челюстей, кричать — но не помогало.
Плюнул на всё, сел рядом с ним. Посмотрел в его сторону. Одержимый всё так же уперто и невозмутимо грыз руку. Задумавшись, Гоша начал водить кровавым напильником по руке. Потом сильнее, сильнее — и так, пока не начала сдираться кожа.

Охотник

Он всегда немного перегибал палку. Говорил, невинные не пострадают — и поливал святой водой маленьких хилых домовых, которые не то что навредить — даже защититься толком не могли. Всех этих дохликов — псевдоводяных из кранов и безобидных бесиков, которые на шутки подстрекали, и даже пыльников, вылезавших из паутинистых углов и куч хлама — носатеньких, любопытных и с огромными глазищами — всех их он беспощадно поливал из своей брызгалки.
Мы брали и реальных демонов — да, и это было. Однажды я около пяти минут с помощью распятия и фонарика удерживал в углу рогатого багрового урода, пока Охотник заряжал святой водой здоровенное водяное ружье из детского магазина. Он всегда делал это в резиновых перчатках. Этот демон — он орал и визжал, пока мы его поливали, однако расплавился только через полчаса. Когда мы закончили, Охотник положил на землю ружье и почему-то заплакал.
Он всегда первым говорил с пострадавшими.
— Так вы говорите, демон? — спрашивал он.
Ему отвечали.
— Мы поможем, — говорил Охотник. — А если не поможем, черт с ним.
И мы шли охотиться.
После каждого убийства он делал зарубку на осиновом колу — своего рода боевой трофей.
Он никогда не проигрывал.
У него был целый ящик изрубленных черточками колов — и всегда два-три свежих при себе.
За святой водой всегда ходил я; это потому что Охотник не любил церковников. Говорил, у него с ними какие-то свои старые счеты. Святую воду мы брали у отца Никифора. Он тоже был за правое дело. Отец Никифор улыбался, совал мне мешочек с парой чесночин, заветной бутылкой и пачкой церковных свечей; всегда крестил меня на прощание — говорил, Господь с тобой.
Однажды отец Никифор дал мне иконку — это был маленький идольчик какого-то святого. Он сказал, это для моего друга. Я положил ее Охотнику под подушку — он порой пугал меня своей неожиданной яростью. Убивая всех этих мелких дуриков, он так же равнодушно черкал зарубки, как и после убийства ведьм и крупных чертей.
Всю ночь он ворочался — не мог уснуть. С первыми петухами встал.
Сказал, что внутренние бесы в нем берут верх.
Попросил пить.
Я дал ему святой воды — я уже тогда догадывался, в чем дело.
Он начал плавиться — орал, визжал, извивался. Я плакал, просил прощения и на вытянутой руке держал крест — чтобы это кипящее смоляное уродище не подошло ко мне.
— Разве это плохо? — ревел он, истекая смоляной кровью. — Разве это плохо, что я с ними сражаюсь? Разве это плохо — что я таким родился?
— Прости… Прости меня… — говорил я. Я не хотел верить в происходящее. Я даже и не верил бы в это — если бы он при мне собственноручно не перевел на жижу не одну сотню нехристей. Тогда он при мне, под моими ногами превратился в гадкую склизь — и его больше не было. Я молил о прощении — и, наверное, он — там, на небе, простил меня. Наверное, и бог простил меня.
Я сам себя никогда не простил.
— Так вы говорите, демон? — спрашивал я.
Мне отвечали.
— Я помогу, — говорил я. — А если не помогу, Господь поможет. Господь всегда с нами.

Пентаграмма

Я держал демона в пентаграмме — чтобы он не вырвался за пределы. Сколько себя помню — всегда его там держал. Страшный он человек, этот демон.
Однажды я заговорил с ним — спросил, почему же он там, в пентаграмме, и за что я его держу. Он посмотрел на меня, помолчал.
— Ты меня боишься, — сказал он. — Потому и держишь. А зря.
Демон показал своим костлявым пальцем на картинку с Иисусом и посмеялся.
— Смешной ваш бог, — сказал он. — Всех любит. Разве это возможно? Нельзя любить всех — это бесчеловечно… Бесчувственно. Любить можно одного, максимум — двух. Остальных уважать надо.
Я отвернулся от демона и решил его не слушать.
— Вот вы все думаете, что дьявол — он плохой, как бы злой, такой негативный и отвратительный весь, да? Думаете, что те, кто обвесились сатанинской символикой, перевернутыми крестами всякими, думаете, они и есть наши жрецы? Ошибаетесь, человеки.
Я повернулся и посмотрел ему в глаза — серьезно, пытливо. Нет, он не врал.
— Бог завещал вам любить и веровать, любить и повиноваться — да почитай ты, возьми и почитай любую молитву — там все вы «рабы божьи». А Диавол — он дарует свободу. Он дарует выбор. Выбирай — и будь, чем хочешь. Поклоняйся — или ненавидь. Люби — или презирай. Свобода. Неужели ты никогда не хотел Анархии? — спросил демон. — Неужели?
— Хотел, — тихо признался я.
— Посмотри на крест — посмотри на свой крестик, — так же тихо сказал демон. — Ты видишь, он допускает только четыре точки — воздух, огонь, воду и землю. А теперь посмотри на пентаграмму. Диавол допускает еще и душу — видишь, здесь пять лучей. Диавол ценит каждого человека как личность — уважает. А Господь любит свою одноликую паству, одинаково живущую по одинаковым законам, одинаково ходящую, жующую, грешащую, спящую и размножающуюся. Вы привыкли думать, что Диавол — это зло… Однако это не так. Я скажу тебе правду: Диавол — это Ренессанс. Это шанс на возрождение ваших душ. Это свобода. Это то самое, чего хотели люди Возрождения: они уравняли человека и бога. Представь себя богом — отличающимся от других, непохожим, сильным, уникальным… Представь себя уникальным…
Я кивал, кивал ему — и мои глаза загорелись огнем. Я подходил всё ближе и ближе к пентаграмме; демон смотрел в мои кровавые зрачки своими кровавыми зрачками.
— Выпусти меня, — приказал он.
Я провел рукой вдоль контура.
Пентаграмма была укреплена.
Демон отвернулся, не сказав ни слова.
Больше он со мной не говорил.
Мне кажется, он потерял ко мне уважение.

Суккуб

Они любили друг друга, наверное.
Он приносил ей свои дурацкие стихи, и она говорила, что он поэт. Она давала ему свои кособокие картинки, и он говорил, что она художница.
Они врали своим друзьям и родственникам, врали и убегали в маленький домик на опушке леса, где думали, что счастливы вдвоем. Она привозила с собой свечи и говорила, что они восковые; привозила с собой пирожки и говорила, что пекла их сама. Он разжигал в очаге костерок и тихонько включал отопление, доставал изъеденное крысами одеяло и изображал романтику. Они грелись там, вечером у огонька, и ничего не было для них важней друг друга.
Она целовала его, и он целовал ее. Он всё обещал ей, что они поженятся, он будет продавать компьютеры, а она — работать в банке, и что у них родится мальчик, и что они заведут собаку и будут ее любить. Она кивала, однако думала про себя, что не мальчика, а девочку и не собаку, а кошку.
Ночью, когда он спал, она ходила на веранду курить. Потом, когда он просыпался утром, запах сигарет уже сходил, и она говорила, что просто любовалась на звезды, и он умиленно ей улыбался. На самом деле, пока она курила, он звонил своей бывшей девушке и пытался разобраться в своих с ней отношениях, хотя вроде как уже давно всё было кончено; он выключал телефон, а когда она возвращалась обратно, он отворачивался к стене и сопел, чтобы казалось, что он спит.
Он любил слушать музыку, и она тоже слушала ее вместе с ним; она ходила гулять к речке, и он гулял вместе с ней. Бывало, она часами смотрела на медленные тихие волны с моста, а он собирал красивые камешки и строил на берегу замки из песка. Вообще, ему всегда больше нравились горы, а ей — море.

Однажды они сидели рядом, и между ними прошла девушка; он встал и пошел за ней. Он шел за этой девушкой сотни лет, пока не устал, и, наконец, догнал ее. Это был суккуб — демон в женском обличье.
— Ты знал? — спросила она.
— Да… Знал, — сказал он.
— Зачем же пошел?
— Знаешь, лучше идти, чем такая любовь, как была, — честно сознался он.
Она отвернулась и замолчала. Правда была для демонши непривычной. Как правило, ей лгали — о любви, о похоти, о тайнах — обо всём.
— Ты говоришь правду?
Он не ответил ей. Просто развернулся и ушел.
Со спины не было видно, но он плакал.
Эгодемон

Бабушка поила Вову чаем. У Вовы очень болел живот, и он не мог ни говорить, ни есть, ни спать, ни даже думать. Бабушка каждые два часа бегала в аптеку, варила чай и заставляла Вову есть таблетки, однако лучше ему не становилось.
Потом бабушка привела доктора — и тот долго осматривал Вову, а потом долго разговаривал с бабушкой. Вове по-прежнему было плохо. Бабушка купила еще каких-то таблеток, привела каких-то Вовиных друзей. Потом перенесла Вову на кресло и повернула его кровать к телевизору. Вову, похоже, подташнивало — он неуклюже завалился набок. Бабушка укутала его, подложила подушку под голову и вернула его на кровать.
С этого дня Вова лежал перед телевизором, и бабушка переключала для него программы, поила чаем и таблетками и водила к нему друзей. Дети к Вове шли неохотно, вскоре и вовсе перестали. Бабушка смогла удержать только мальчика из квартиры напротив — кажется, его звали Денис. Каждый раз, когда Денис приходил, она давала ему плитку шоколада и оставляла его вдвоем с Вовой в комнате, а сама шла в кухню — детям, им всегда приятней играть, когда взрослых нету. Денис, казалось, бабушки побаивался — брал шоколадку и сразу шел к Вове — ни вам здравствуйте, ни спасибо.
Однажды Вове стало совсем плохо. Бабушка вызвала скорую, приехали человеки в белых одеждах, долго ходили, разговаривали, однако уехали без Вовы. Бабушка вконец распереживалась — Вова уже умирал. Лицо у него чернело или синело — этого было не разобрать, животик пучило, пижамка сбилась, и весь он был такой подавленный и грустный, что ничего не воспринимал. Бабушка долго искала для него пальтишко, но не нашла — в прихожей его не было, не было к тому же ни Вовиных сапожек, ни его шапочки, ни шарфика.
На остаток пенсии бабушка купила ему одежек на базаре — самых красивых, чтобы Вова выглядел как настоящий красавец. Пошла к Денису — спросить, всё ли модное купила, но Денис только напугано посмотрел на нее. Когда бабушка пошла одевать Вову, позвонили в дверь — это всё-таки был Денис. Он вошел, протянул бабушке сжатый кулачок. Он принес игрушечные часы — они не шли на самом деле, всё время показывали час дня. Бабушка очень обрадовалась, нацепила часики на Вовину руку и вместе с Денисом надела на него все остальные одежки.
На трамвай денег не было; бабушка, укутав и без того утепленного Вову в одеяло, пошла в больницу пешком. Денис грустно смотрел ей вслед — кажется, даже что-то сказал.
Люди косо смотрели на бабушку. Она брела, под снегом и дождем, сквозь холод и слякоть, к двенадцатиэтажному зданию, возвышавшемуся на горизонте. Ее пару раз чуть не сбила машина, один раз подходил полицейский, от которого бабушка с криками спрятала укутанного Вову; в конце концов, она пришла к больнице. Охранник не сразу ее пустил; потом она говорила с дежурным врачом — объясняла, что Вову надо срочно лечить. Вову доктора забрали. Бабушку тоже куда-то повели — она улыбалась и спрашивала, всё ли хорошо с Вовой.
Ей говорили, да, хорошо — и она снова улыбалась.
В это время Вова бессмысленно смотрел стеклянными глазами сквозь помойную собаку, нюхавшую его часики. Руки его были нелепо разведены, штанишки на ногах порвались, а дождь понемногу смывал с его гладких щек черные разводы активированного угля.

Я

Вот всегда так — бредешь по миру, смотришь на людей, и видишь демонов. Да, их много. Очень.
Я знаю самого страшного из них.

Страницы: << < 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, > >>

Другие книги серии «Сирин»

Мы, домовые  /  Маленькая княгиня  /  Мы, домовые  /  Мифическая механика  /  Долина лжи  /  Магическая механика  /  Не спеши  /  Своевременные сказки